Больная
Шрифт:
— Ах ты дрянь, а я думала, ты честная женщина, а ты вот что! Ты вот, оказывается, что!.. О, дура. Под монастырь меня подвести хочешь? Ах, ты вот что!.. Давиться она надумала. Такие вещи дома надо делать, поняла? Ну-ка вставай, и марш в изолятор!..
— Ой, нет, пожалуйста, только не в изолятор.
— Именно в изолятор!.. Она вот что — я думала, она здорова, а она насквозь прогнила!.. А вы все — спать, и быстро. Что, Региночка?
Лысая старушка сидела на кровати, раскачивалась, глядела
— Что, Региночка? Перепугалась? Ну пойдем со мной, я тебе дам таблеточку… Только вот отведу эту дрянь.
Сергей пришел бледный, строгий, в синей футболке, черных брюках, и в руке у него был дипломат. Нас отпустили на прогулку.
— Мне позвонил какой-то человек. Он не представился. Я уже заходил — в субботу, но мне сказали, что сейчас не время посещений.
— Знаешь, как хорошо, что ты пришел? — сказала я, голос ослаб, плохо повиновался. — Давай присядем, мне тяжело ходить много.
Отмою твои латы от гноя.
— Мы прошли совсем немного.
Сошью тебе черную рубашку.
— Ну давай все-таки присядем… Ты… снился мне.
Я золотом вышью рубашку — сломаю себе глаза от этой работы, но у тебя на груди засверкает солнце.
— Вот как? — он усмехнулся. — Ну послушай, я не отношусь к тебе, как к больной, поэтому скажу тебе правду. Ты в состоянии ее выслушать?
Перевяжу твою рану.
— Правду? Выслушать? В состоянии.
Постелю тебе постель.
— Так вот, мы с тобой расстались не просто так — мы навсегда расстались. Надеюсь, это ты понимаешь?
Накормлю твоего сокола.
— Понимаю ли я, Сергей?..
Напою твоего коня.
— Уже всё, Елена. Уже всё. Мы никогда не будем вместе.
Черный ворон сложит крылья на ограде.
— Что это значит — вообще всё?…
Приберу дом.
— Тебе, конечно, сейчас нужна помощь. Квалифицированная медицинская помощь. Поверь, то, что я здесь — уже немало с моей стороны. Ты согласна?
Замешу тесто.
— Согласна. Ведь ты мог и не приходить.
Выбелю печь.
— Да. Я мог и не приходить. Но я все-таки пришел. Я помню, что мы пережили вместе.
Выскоблю пол.
— Ты… ты звал меня замуж.
Надену тебе на руку кольцо.
— Ах, Боже мой. Ну мало ли что звал. Давай не будем устраивать здесь сейчас сцену из сериала. Мы расстались, Елена. И ты ведь тоже не жалеешь об этом. Если бы ты не ввела себя в весь этот бред, ты бы и не вспомнила обо мне.
Заплету косы.
— Вспомнила. У меня никого не было, кроме тебя.
Завернусь в платок.
— У тебя есть родители, есть друзья, у тебя соседи, знакомые, у тебя твоя работа, твоя родня. У тебя много всех и всего.
Выйду в
— Но тебя у меня нет.
Ты будешь спать.
— Будет другой кто-то. Ты еще молодая.
Рано утром.
— Мне не нужен никто, кроме тебя, Сергей.
Пойду по белой дороге.
— Я это уже слышал. Это не трагедия.
К каменному храму.
— А как принято?
На колокольный звон.
— Знаешь, мы ведем бессмысленный разговор. Я не вернусь к тебе.
Встану в притвор.
— Да, ты ко мне не вернешься. Ведь возвращаться некуда. Не сюда же.
Тяжелый дух ладана.
— Сюда или не сюда — не важно. Я никуда не вернусь к тебе.
Темное золото икон.
— Никогда, хочешь ты сказать.
Негромкий голос чтеца.
— Никогда.
Торжественный строгий хор.
— В общем, это нестрашно, — сказала я и посмотрела на цветок. Он рос на клумбе. — Мне совершенно нестрашно.
Луч в окно.
— Я рад.
Высокий свод.
— Ну тогда будем считать, что ты приходил, чтобы я могла сказать тебе, что я тебя прощаю. А ты — прощаешь меня?
Холодный храм.
Он рассмеялся:
— Прощаешь? Ты? Меня? Боже мой, ну ты даешь!.. А за что ты меня прощаешь?
Было не больно. Встать из пепла. Может быть, сигаретного.
Я знала, что я несправедлива к Сергею. Что мои упования пустячны, ни на чем не основаны, ни на что реальное не рассчитаны.
Инна пришла и принесла яблоко.
— Не бойся, я вымыла его хозяйственным мылом.
— Как же его теперь есть… Когда пахнет мылом, да еще — хозяйственным?
— Зато нет бактерий.
Заглянула Нюра, на нее замахали руками.
— Куда прешь, рожа?
— А ей сказать…
— Что — сказать?
— Сказать. Все живы.
— Все — да не все!..
— Если ты будешь такая мрачная, — сказала Прасковья Федоровна, — то тебя опять вечером переведут в первую палату.
— Да не трогайте ее, у девчонки горе.
— Здесь у всех горе, Наталья Валерьевна, как вы не понимаете. Погоревать тут не дадут никому — вкатят дозу, и глаза закатились.
В светлой палате было очень тихо. И надо взять себя в руки, но я, по-моему, не могу. Не получится.
— Дали бы ей какую-нибудь таблетку!
— Да какую уже таблетку, уже все дали, что могли.
— Валерьянку.
— Ха-ха. Мы не держим тут валерьянки. Это строгое отделение, милые мои.
— Надо ее переводить.
— Не надо, оставьте ее, нам не страшно.
— Вам не страшно, а мне лично страшно.
— А в первой палате, что — не люди? Какая разница?
— Люди, но те люди не соображают ничего.