Богиня и поэт

Как же смог бы удивить? До невозможности уняться! Каковой сердечной пылкостью любить, чтоб в изгнании скитаться?

Мне не видно, приоткройте занавес сценический, где актёры ещё в роли не вникли, словно полусогнутый зародыш в утробе, ему слышны лишь отголоски зрителей, их сплетни и россказни пронизывают стены, застывшие в них росписи.

Раз! И зрелище возникло, наливая жаром паническим кровь, ваши чувства, ваши вольности, и всё мигом сникло, больше нет ничего, лишь

аккомпанементы вспыхнули, сопровождая вопли новоявленной стихии.

Из-за тьмы мерцает блеск пары глаз и хриплый возглас содрогает кроны: "Я ненасытная хищная морда, хочу изречь не малость толка".

Что же высловить в ответ, каковую ересь, чем сущность сию встрепенуть, чем задеть её произвольность?

"И как ты здесь в миг грядущий устремившись, очутилось, скользя сквозь кулуары небытия, и не сочти за милость, но диалог возник не зря в просторах рассечённых, ведь, кто, откуда и куда, каковы предлоги, неизвестно, эта уместная молва в тот же миг проникла в безызвестность".

Глаза ярчайшие прикрылись, но обнажился образ тот, что некогда явившись облаком, проникся светом предо мной и вымолвил: "Здесь только ты и я, но не быть предрешённости, всё возникает, воссиявши, ровно во все стороны от центра отдаляясь, лишь потому, что утопая в нём, всё меняется и всё по новому, жесты творчества пылают".

Ух уж дерзкая молва, должно быть её истоки из предтечей бытия, у самих порогов его логова. Но кто подскажет, коль не этот край, ударяясь о который, уцелеть дано чему-то одному, а может, ни тому и ни другому?: "Что есть самая безумная мечта?"

Изверглась в новь молва с буйствующей поточностью, перебивая мыслей лад: "Бесконечность до сих пор не преодолена! Всё есть вследствие того! Проблема лишь в том, что не по нашей воле.

Мы производная констатация, вероятная в эквиваленте с бесконечность, но я бы поменял местами роли,

Эта динамика предстаёт нашим произволом, изобилующим соучастием осознанным и не предрешённым, вероятность осмысленности осмысленна самой вероятностью, она воплощена текущим воплощением, инертным потоком, но собою в себе же распознанным, как некоей плетущейся сложностью".

– Явиться? – вопрошает незримое.

– Я не понимаю Вас, сей голос мне неведом. – Возник ответ смыслом зыблемым из неоткуда.

– Может ли родиться то, что знает своё рождение? Можно ли понять то, что не предстало пониманием? Лишь закономерность последовательная даёт простор для осознания, но само становление никогда не предрешено. И этого то стоит, сплетений и терний, преграждающих полнолунный лик тенями ветвей.

Как вас похитить, божественность, если порывы жаркого пыла бюрократической лихвой и цепями абстракций оскоплены?

Не кража, не убийство, тюремная скука за пределами

тюрьмы.

– Лучше любоваться издалека. Я плохо выношу людей, когда они находятся в непосредственной близости, но не всех, лишь тех, что путают заборы. – Неведомое сущностью существо произрекло.

– Царство лишается восхитительности, это его гибель, это его гной,

Да и я вовсе не человек, и мы не увидимся должно быть.

Загадки моих пьес пускай в глуши веков поникнут,

И этот миг пускай утонет в вас, и каждый, тот, кто возомнил хоть что-то, распознает тоже тот же час.

– Судя по культивируемым вами образам, вероятно, я просто похожу на нечто, к чему вы внутренне стремитесь. Не исключено, что соответствую ему в действительности.

Но образам лучше оставаться образами, а бытийность и так нами пронизана.

– И этот миг пускай в глуши веков возникнет, со звоном колокольни резонирующих ласк,

Нет образов, которые я предпочёл бы культивировать,

Эти картины говорят со мной, и я проникся диалогом, побеспокоив вас.

– Понимаю, прежде чем смогу сказать, это препятствие между словами и ментальностью.

– Вы любите море? И любите ли вы? Почему всякое горе страстями пены морской не обвито?

– Невиданно, немыслимо, непоколебима жизнью стать.

– Даже звезды друг друга разрушают, даже свет во тьме изогнут,

Он золотом плесканий разорванных себе жизнь у небытия вымаливает,

Его поспель вспять повёрнута, она разгоняется, но затухая,

Состраданию нет места в любви, оно иссякает, когда океаны берегов лишаются,

Так звёзды сияя безмерности отдаются,

Я всё мечтаю стать художником, да времени не нахожу, эту жизнь рисовать люблю,

Думаю, стоит это делать с натуры,

Явись, богиня, явись!

Вдохновлять мазки живой плотью, пахнущей, сочной,

Дабы взыскать в тонах красок соответствие ей.

– Что делать с любовью? – вопрошает летящая мимо души наивность. Доносится такой ответ: "Всё само проходит, проходит с жизнью вместе"

– Я не коснулась вас, и вы меня не коснитесь, это не порука, а фарс, и он для меня восхитителен. Это скрашивание вечерка витиеватыми разговорами, что тоже случается в нашем мире.

– Не те гарцевые площади ныне! Ну что за извилистость линий, нарушение законов ровных помыслов? Плотские эстетизмы, как припадки, вспотели ладони кривые.

– Ужасно!

– Ужас имеет более внушительные признаки.

Думаю, это из той же жестокости, любвеобильной и изувечивающей.

Так и воспоминания порой дороже плоти,

Я чаю в дамах много разочарований, гораздо больше, чем их приверженность любви, они недостаточно любвеобильны были, и все покинули меня, как покидает пыль пиджак встряхнувшийся безжалостным хлопком,