Чтение онлайн

Они вышли, оставив мисс Лено рыдающей за столом.

Из школы домой они шли молча. Проходя мимо мусорного бака, Джордах остановился, рассеянно порвал рисунок на мелкие клочки, бросил в бак, и они, медленно кружась, опустились на дно. Потом посмотрел в глаза Рудольфа:

– Ты ведь глупый негодяй, разве не так?

Рудольф согласно кивнул.

Они пошли дальше.

– У тебя уже были женщины? – спросил Джордах.

– Пока нет.

– Правда?

– Правда. Я скажу тебе, когда это произойдет.

– Надеюсь, – сказал Джордах. Он молча, прихрамывая шагал к дому. – Ну и чего ты ждешь?

– Мне

торопиться некуда, – сказал Рудольф, обороняясь.

Ни отец, ни мать прежде никогда не заводили с ним разговор о сексе, и сегодня отец выбрал не очень удачный день для такого разговора. Он думал о мисс Лено, растрепанной, уродливой, перемазанной помадой, – наверное, она, сидя за своим столом, до сих пор рыдает, и ему стало стыдно, как он мог думать, что такая глупая, визжащая, как истеричка, женщина достойна его юношеской страсти.

– Как только начнешь, – поучал его отец, – не держись за юбку только одной. Меняй их дюжинами. И в мыслях никогда не допускай, что у тебя должна быть одна-единственная женщина и только с ней одной ты должен спать. Испортишь себе всю жизнь, помяни мое слово.

– Хорошо, – согласился Рудольф, в глубине души зная, что отец не прав. Совершенно не прав.

Они снова замолчали, повернули за угол.

– Тебе жаль, что я ее ударил?

– Да, конечно.

– Ты всю свою жизнь прожил в этой стране, – зло выпалил Джордах. – И не знаешь, что такое настоящая ненависть!

– Ты на самом деле заколол штыком француза? – спросил Рудольф. Он должен знать, правда ли это.

– Да, одного из десяти миллионов. Какая разница?

Они подходили к дому. Рудольф чувствовал себя подавленным и несчастным. Ему, конечно, следовало бы поблагодарить отца за то, что он за него заступился, – кто из родителей пошел бы на такое? Рудольф понимал это, понимал хорошо, но не мог вымолвить ни слова – слова благодарности застряли у него в горле.

– Этот француз был не единственным, кого я убил, – продолжал Джордах, когда они остановились около пекарни. – Я убил еще одного человека, когда закончилась война. Ножом. В Германии, в Гамбурге. В двадцать первом году. Думаю, тебе нужно знать об этом. Пора тебе уже знать побольше о своем отце. Увидимся за ужином. Я пойду, затащу лодку на склад.

Прихрамывая, он пошел по их убогой улице к реке.

В конце учебного года, когда были выставлены окончательные оценки, у Рудольфа по французскому, как обычно, стояло «отлично».

Спортзал начальной школы возле дома Джордаха был открыт до десяти вечера пять дней в неделю. Том Джордах два-три раза в неделю ходил туда поиграть в баскетбол или просто потрепаться с ребятами, а то и поиграть в кости в туалете, спрятавшись от глаз учителя физкультуры, который постоянно был занят судейством непрерывно длящихся на площадке баскетбольных поединков.

Тома, единственного из мальчишек его возраста, ребята постарше допустили к азартной игре. Он добился этого права собственными кулаками. Однажды, когда шла игра, он, протиснувшись между двумя игроками, опустился на колени, поставил на кон свой доллар и бросил, обращаясь к Санни Джексону: «Сейчас я тебе покажу!» Санни Джексон – крепко сбитый, сильный, драчливый парень, признанный главарь ватаги ребят, постоянно слонявшихся возле школы. Ему было девятнадцать, и его скоро должны были призвать в армию. Том нарочно выбрал для своего «дебюта» Санни.

Тот, бросив презрительный взгляд на нахального новичка, ногой отодвинул доллар Томаса.

– Отваливай отсюда, сопляк, – сказал он. – Здесь играют настоящие мужчины!

Ни секунды не колеблясь, Том, не поднимаясь с колен, нанес ему удар тыльной стороной руки. Началась драка, и Том вышел из нее победителем, заслуженно заработав свою репутацию смельчака. Он подбил Санни глаз, разбил губы, а потом приволок его в душ и там, открыв кран, держал минут пять под холодной водой. С того дня, как только Том подходил к группе игроков в спортзале, все перед ним расступались. Сегодня игры не было. Один долговязый парень двадцати одного года, по имени Пайл, уже отслуживший в армии, демонстрировал парням самурайский меч, который, по его словам, он сам отобрал у японца во время сражения на Гуадалканале. Его трижды после приступов малярии комиссовывали из армии, а однажды он чуть вообще не отдал концы. До сих пор его кожа была желтоватого цвета.

Том скептически слушал, как Пайл увлеченно рассказывал о своем подвиге, как он бросил ручную гранату в пещеру, просто так, на удачу, и услыхал чей-то дикий вопль, а когда ползком, держа в руках пистолет, забрался туда, обнаружил убитого японца, а рядом на земле лежал вот этот меч. Том понимал, что Пайл хочет показаться ребятам этаким отважным Эрролом Флинном из Голливуда, а не простым парнем из Порт-Филипа, которого по службе занесло на острова Тихого океана. Но он молчал, сейчас он был в миролюбивом настроении, к тому же нельзя бить такого больного и желтого парня.

– Через две недели, – продолжал хвастаться Пайл, – этим мечом я отсек голову японцу.

Кто-то дернул Тома за рукав. Это был Клод, одетый, как всегда, в приличный костюм с галстуком, он мямлил:

– Послушай, мне кое-что тебе нужно сказать, пошли отсюда…

– Погоди, дай дослушать, – отмахнулся Том.

– Остров мы уже взяли, но повсюду еще прятались японцы, – продолжал Пайл, – они нападали по ночам, обстреливали нашу зону и убивали наших парней. Наш командир просто трясся от страха, только что не трижды в день высылал патрули. Он приказал очистить остров от японцев, прикончить всех до одного, этих ублюдков.

Так вот, однажды я оказался в одном из таких патрулирований. Мы увидели какого-то япошку, он пытался перейти вброд небольшую речушку. Мы его ранили, но легко, и, когда подошли к нему, он сидел на земле, заложив руки за голову, и что-то лопотал. В нашем патруле не было офицеров, только один капрал и шестеро рядовых, вот я и говорю ребятам: «Послушайте, парни, посторожите его, а я сбегаю за своим самурайским мечом, и мы повеселимся – устроим ритуальную казнь». Капрал немного струсил, потому что у нас был строгий приказ доставлять в часть всех военнопленных, но, как я сказал, офицеров в патруле не было, а эти подонки издевались над нашими парнями, а потом отрубали им головы. Такой же казни, несомненно, заслуживал и этот ублюдок. Мы проголосовали, потом парни привязали этого мудака к дереву, а я сбегал за своим самурайским мечом. Мы заставили его встать на колени, как положено в таких случаях, он бухнулся на землю – дело-то знакомое. Меч был мой, мне и предстояло его казнить. Я высоко взмахнул им и со свистом, с размаха, опустил – хрясь! – и его голова покатилась по земле, как кокосовый орех, а глаза, как у живого, – открыты! Кровь брызнула и залила все вокруг футов на десять. Да, скажу я вам, – заключил Пайл, любовно поглаживая острие меча, – меч – это вам не хухры-мухры!