Чтение онлайн

– Что долго думать, тебя, батюшка, и подпишем, – дьякон Федор вскинул острую бороденку, – ты у царя духовник…

– Да и благочестия тебе не занимать, – Аввакум переглянулся с Нероновым, тот одобрительно кивнул головой.

– Стар я, да и немочи одолели, – отец Стефан польщен, – мягок характер мой, а здесь рука жесткая нужна…

– Помоложе бы кого… – Отец Данила гладит седоватую бороду, – кроме митрополита новгородского некого…

– Этот в вере тверд… Да, характер не мед… Словом Божьим владеет… – голоса ревнителей затихают,

взгляды всех останавливаются на Аввакуме, который, подняв руку, привлекает всеобщее внимание.

– Всем взял митрополит… – голос попа тих, но внятен, – одно тревожит меня, горд непомерно Никон, заносчив и завистлив, как бы беды не вышло, когда власть большую дадим ему…

– Гордыню смирит… Патриаршьи ризы не таких гнули… Зато характер тверд… Защитит нас в вере нашей… – возражают «ревнители».

Вонифатьев теребит крест.

– Падает вера, укреплять ее в людях наш святой долг… – царский духовник взял перо в руку, неохотно подвинул к себе чистый лист, – ну так что, пишем в патриархи Никона?

«Ревнители» молчат. Иван Неронов грустно и неодобрительно качает головой, Аввакум осуждающе оглядывает напряженные лица.

Смиренный лик Христа на драгоценной патриаршей панагии в складках саккоса рядом с золотым массивным крестом. Тяжелый посох искрит самоцветными бликами в крепкой руке новоиспеченного патриарха. Никон упивается своим новым высоким предназначеньем, косит глаз на молодого царя, прямо и строго сидящего рядом.

Аввакум слегка наклонил голову, стоя перед ними в патриаршей палате, слушает слова святейшего повеления.

– Зная твою твердую непреклонность в вере, большую силу проповедей, высокое, всем известное благочестие, направляем тебя настоятелем городского собора в Юрьевец, посвящаем в сан протопопа, – голос Никона величав и торжествен. Царь ласково улыбается и кивает согласно, поглаживая лист с большой патриаршей печатью.

Аввакум без признаков радости, настороженно, испытующе смотрит на патриарха, медленно, словно нехотя, шагает к Никону, склоняя голву не перед человеком, но перед божественной властью.

– Благослови, владыка, на дела трудные и долгие, – осторожно ловит и прижимает к губам благословившую его руку патриарха.

Царь всхлипнул и запечатлел на лбу молодого протопопа мягкий поцелуй.

Крытая повозка приняла в свое лоно нарядную, в дорогой однорядке протопопицу. Настасья, пополневшая, румянолицая, устраивает возле себя маленького Прокопия, который тянет ручки к лошадиным хвостам, упрямо стараясь перебраться поближе к облучку, Аввакум в новом протопопском одеянии порывист и полон энергии. Иван Неронов, солиден и спокоен, степенно сопровождает своего нервного собрата.

– Горяч ты больно, Аввакум, хочешь, чтобы сразу же слово Божье находило отклик у людей. А они разные, всех под одну гребенку одним махом не острижешь, – Неронов поднимает грустные глаза к жесткому лицу молодого протопопа, – мягче

надо, люди ласку любят.

– Любят, – соглашается Аввакум, – но и требовать надо соблюдения правил Божьих, – он нервно теребит бороду, – ты вот мягок, отец Иван, да что-то паства и у тебя в храме шумит, многие до конца службы уходят.

– Длинна служба, пока все по порядку перечтешь… – Неронов мрачнеет взглядом, – но все равно у меня душа к многогласию не лежит… Никон-то склоняется службу укоротить, – осторожно добавляет он.

– Не ему менять Стоглавым собором установленное, – злится Аввакум.

– Поживем – увидим, – Неронов помолчал, – давай прощаться что ли, Петрович. Смотри, в самой патриаршей области тебе большой собор доверили, если что, Никон строго спросит, не по нраву ты ему.

– Бог рассудит… – Аввакум обнял Неронова, трижды поцеловались иереи, – спасибо тебе, век буду помнить доброту твою.

– Бог в помощь тебе, протопоп.

– Мало жертвуют прихожане, – Аввакум недовольно встряхнул оловянную кружку, глухо звякнуло несколько монет, – слаба у людишек любовь к Господу.

– Не только деньгами любовь к Богу выражается, отче, – отец Никодим, соборный поп, укоризненно качает головой, он стар и плешив, слезящиеся глаза печальны и мудры. – Подати смердов душат, а купцы что-то мало церковь жалуют. Воевода, и тот медяками отделывается…

– Ты уж больно добр, отец Никодим, вчера опять покойника бесплатно отпевал…

– А что я возьму с бедноты, не штаны же с них последние снимать?

– То-то и оно, ох и беден приход, а тут еще десятину отбирать…

Ярмарка, хоть и небольшая, но людная, разместилась на окраине Юрьевца. Скуден торг, а все же есть чем обзавестись, да и развлечься после тяжкой покосной поры.

Скоморохи и гусельники, кривляясь и выкрикивая злые и меткие частушки, собрали народ у края торжища. Медведь косолапо, увалисто пляшет под ритмичные глухие удары бубна, поводырь, подмаргивая хмельным глазом, потешает зрителей.

– А ну, Мишка, покажи, как воевода свою тещу любит?

Медведь тяжелой лапой бьет поводыря по голове, тот валится на притоптанную траву, дрыгает ногами. Народ хохочет.

– Покажи, как поп службу несет, – поводырь встает перед медведем на колени, тот громко ревет, изображая когтистой лапой подобие креста.

Аввакум яростно хлещет жеребца, направляя повозку прямо на веселящуюся толпу. За ним – четверо верховых стрельцов.

– Помнешь людей-то! – краснолицый мужик в островерхой шапке ловит коня за узду, – сдурел, поп?

Протопоп бросает вожжи, ныряет в толпу, расталкивая зевак.

– Прекратить богопротивное зрелище! – размахивая крестом, кричит он, подбегает к поводырю, хватает за рубаху, – царская воля тебе не указ? – тычет он крестом человека в лицо, – пошто гулянку устроил, шуткам непотребным предаешься?