Чтение онлайн

Вошла бабушка.

— Ну, что, моя смиренница? — обращается она к Тате, и обняв молодую девушку, нежно целует ее в белый, спокойный лоб.

Название «смиренница» почему-то смешит Бобика, возвращая ему хорошее настроение. Он смеется раскатисто громко и целует Тату тоже в лоб, как бабушка.

Выглянуло солнышко, прорезав тучу… Точно улыбка сквозь слезы… Дождь перестал стучать о крышу.

— Глядите, солнышко… Бабушка… Тата! Ну, теперь поспеет наш крыжовник, — кричит Бобик и смеется… Ему весело…

весело…

Мариша, горничная Таты, принесла из дома калоши Бобика и, надевая их на его тонкие, несколько вялые для его возраста, ножки, прихлопывает по подошвам, приговаривая:

«Ручкой хлоп, хлоп, хлоп, хлоп. Ножкой топ, топ, топ…»

Бобик совсем развеселился и с громким хохотом бежит от нее по сырой еще от дождя аллее…

— Где он?

— Сюда… тише… только что забылся…

— Тата, радость, спаси его!

— Катя! Катя, успокойся! Не все еще потеряно, милая…

— Спаси, спаси его…

И, обезумев от горя, она хватает руки, платье младшей сестры и целует их, захлебываясь слезами.

— На вот, выпей…

Белые зубы стучат о стекло стакана… Судорога сжимает горло…

— Мама, мама… — слабо доносится из спальни.

— О-о! — и молодая женщина, подавив стон, бросается туда.

Весь в жару разметался Бобик… По приказанию доктора срезали сегодня его пышные кудри и без них он напоминает маленького, слабого, еще не оперившегося птенчика. Его лицо пышет жаром. Ротик жадно глотает через силу воздух.

— Мама!

— Я тут, моя жизнь, туту, моя радость!

Она осторожно склоняется к ребенку, целует его лицо, ножки, тельце…

— Мамочка, — хрипит он, — ты меня любишь?

Еще нежнее ее поцелуи, еще порывистее прежнего…

— Больше всех в мире? — уже слабее допытывается ребенок.

А голубые глаза смотрят глубоко, пытливо.

— Больше всех, конечно, Бобик, мой ангел!

— И больше дяди Сергея? — скорее угадывает, нежели слышит она.

— Ну, разумеется, прелесть моя!

И новые поцелуи, смешанные со слезами, скрадывают мучительную судорогу ее лица…

— Ах, как мне хорошо теперь, мама, — лепечет больной, — ты ведь никуда не уедешь, останешься ночевать на Татиной кроватке.

— Никуда, моя радость, не уйду от тебя больше!

И чтобы не разрыдаться, она зажимает в зубах тонкий батистовый платочек.

О, эта проклятая связь! Что она сделала!..

— Мама, — шепчет Бобик и лицо его улыбается улыбкой спящего: — смотри, цветочки… желтенькие… белые… синие… Тата, не топчи же их, гадкая… А вон лодочки на озере… Сколько их! Едем, мамочка, едем скорее, скорее… Ах, мамочка… я гадкий, злой… я убил из пушки маленького генерала за то, что

он не хотел стоять впереди войска… Не хорошо, мамочка, правда?

Ребенок бредил…

— Боже, спаси его! Возьми мою жизнь, но сделай чудо!..

Ночь… потрясающая… мучительная…

Ребенок успокаивается на минуту, чтобы страдать еще сильнее…

Бред сменяется стонами; стоны — хрипом, вылетающим из этого бедного горлышка… Доктор был два раза в продолжение ночи.

— Круп… едва ли вынесет…

— Как жестоко, как невероятно жестоко, как невероятно жестоко… Но все же это лучше, нежели ждать, надеяться… напрасно…

Кто это так горько плачет в «проходной»… Это Тата, обожавшая Бобика…

— За что? За что? — мучительно сверлит мозг молодой женщины. — Один ведь он у нее, единственный… И вдруг… Холод сковывает ее члены…

— Мама… — лепечет Бобик.

— Милый, ненаглядный, сердечко мое маленькое!

Ее неудержимо тянет схватить ребенка на руки и убежать с ним далеко, далеко, куда не дотянется до них костлявая, сухая рука смерти…

А ночь ползет — равнодушная, безжалостная. Перед ней призраки прошлого…

Курс ученья кончен… У них приемы, офицерство… танцы… поклонники. Бледная Тата приковывает взоры, — сердца — Катя…

— Если ты будешь куксится — останешься в девках… — говорит полковник своей «неулыбе» — Тате.

— И не надо, папочка! Мне хорошо с вами.

И такой кроткий, такой ласковый взгляд освещает этот великолепный живой мрамор…

Зато Катя не зевает… Прелестное, хотя болезненно подвижное личико. С жуткими, лукавыми, о какими лукавыми глазками!..

— Бесенок, — говорит полковник, — казак… бесенок…

А она хохочет…

— Ах!

Стон это или ей послышалось?

Нет, он спит, весь горячий и потный…

Ночь ползет, а с ней ползут все новые и новые призраки…

Такая же ночь — темная, свежая. Звуки музыки… смех, говор… Длинные, бесконечные аллеи…

— Вы сирена! — слышится ей…

И чьи то губы жгут пониже локтя ее руку.

— «Любовь или нет?» — мелькает в ее голове.

Сладкий трепет охватывает ее всю, томя невыразимо… Слово сказано… Она невеста… А тут смерть отца — ее первое отчаянное горе… горе на пороге к счастью… Скромная свадьба в их полковой церкви… Влюбленные ласки молодого мужа… Поездка в Рим… Венецию… Неаполь… и там роды… новизна материнства и Бобик… Бобик… Бобик… Сколько муки и дивного счастья!..

Она очнулась на минуту…

Что это? Большие, лихорадочные глаза ребенка пристально, не мигая, смотрит в темноту.