Блюстители Неба
Шрифт:
«Да. А это мой дом… Но началось все не здесь, а в твоей размерности, в бездне священного игрального камня, на сумасшедшей Пентелле. Вместе с Землей и Рейхаллом она составляет единую психофизическую гуманоидную триаду. Я был архонтом всей триады и искал для Земли ребенка-опекуна…» Роман увидел сквозь вечность большие недетские глаза на лице мальчишки, искусанные губы, маленький шрам над левой бровью и очнулся как от глубокого сна… Они стояли все на той же светящейся дорожке, вблизи странного неземного дома из цепочки треугольников на сваях, в ночном небе Канопы с прежней магической силой сияли три луны и всходила четвертая. Вдали все так же заколдованно блистал морской залив, теплый ветер нес запахи цветов. В прорезях золотой маски что-то влажно блеснуло. Слеза?
«Я искренно привязался к несчастному маленькому узнику пентелльского карцера,– сказал архонт, затем добавил с усмешкой: – К тому времени я завершил, наконец, серию своих экспериментов с пространством и временем и… и убедился в собственном гении».
Откуда идет этот глубокий волнующий
«А может быть, гением тебя сделало благородство поставленной цели?» – спросил Батон.
Луна быстро всходила над морем, озаряя водяное стекло оранжево-апельсиновым маревом.
«На заброшенной в окрестностях Канопы астроплоскости я создал объемную модель городка детей, который нарисовал Брейгель на своем полотне. Там, в полном одиночестве, среди полиэртановых фигурок, на виду солнца, я разрабатывал свой план вторжения в опекаемый мною же мир, но таким образом, чтобы проникновение не было замечено Опекой».
«Что значит вторжение?»
«Проникнуть в реальное прошлое Земли можно только с одной целью: что-либо изменить в ее настоящем… Именно эту цель я ставил перед собой: проникнуть, чтобы вывести мой – да, мой! – мир из-под Опеки. Но пушки времени мгновенно б зарегистрировали малейшее возмущение в толще вечности, а уж от моего вторжения побежали бы мощные круги. Тайное тут же стало бы явным. Выход имелся один – преступление. Преступление против вечности. Сначала нужно было протянуть между мирами Канопы и Земли тоннель-лаз, подземный ход, подкоп или топологическую трубку, заметить которую бессильны (пока) даже сами повелители времени. Впрочем, для меня это не было преступлением».
Из-за маски долетел шорох, похожий на глубокий вздох. «Мое положение архонта-опекуна существенно облегчало задачу, особенно на первом этапе, когда я однажды ночью спокойно явился в зал Венского исторического музея, пройдя сквозь стены со свертком в руках. Хорошо помню ту ночь… лунные квадраты на полу, расчерченные тенью решеток на окнах, тишина и редкое чувство страха в душе. В отличие от стражей, архонт бестелесен, я уже говорил об этом. Мы – лишь взгляд из вечности, взгляд Канопы. Только приемное зеркальце и руки-манипуляторы материальны. Я развернул свой сверток, в нем была искусная копия Брейгеля, сделанная по моему заказу в Париже, и подменил оригинал».
Низко-низко над их головами промчалась искусственная птица, окутанная музыкальными звуками. Ее полет вызвал бурное цветение молчаливых кустиков вдоль световой дорожки, из красно-фиолетовых веточек буйно прянули лучистые цветы, изгибаясь, лучи издавали нежную музыку. Архонт замер, вслушиваясь в печальные переливы ночи. Вдали, в одном из окон причудливого дома, загорелся свет.
«Тайный палладиум вашей цивилизации,– продолжил архонт,– никак особо не охранялся Опекой. Идеи «Детских Игр» были заложены в программу и не зависели теперь от оригинала, поэтому моя кража прошла незамеченной. Конечно, в тотальной канопианской копии мой ночной визит был зафиксирован, но до начала процесса разоблачения мастера Тьмы столь малые подробности земной жизни картины не занимали Архонтесс. Наконец я принял меры предосторожности – никто не смог бы узнать архонта в облике пожилой дамы – грабительницы в шляпке с вуалью. Словом, все шло по плану. Пушки времени продолжали удерживать планету в силовом поле контроля; самоуверенный ареопаг и не подозревал о том, что предмет (и какой!) из параллельного мира тайно перенесен на Канопу, и между двумя вселенными протянулась пуповина иллюзиативного тоннеля, она же топологическая трубка. Под Опеку был сделан подкоп. Наконец-то я стал преступником. И я с радостью стал им! Я жаждал своего «греха», отпадения от жизни бессмертных властителей времени…»
Золотая маска повернулась лицом к горящему в ночи одинокому окну. «Я хотел быть один, но именно тогда стало окончательно ясно, что не смогу обойтись без помощника. Кто-то должен был войти в иллюзиативный тоннель… Я встретился с Джутти на берегу моря, в угрюмом местечке Ридд, она была юным ангелом, и я не мог не заметить ее в толпе грубых и жестоких, подростков-киллеров, любителей поиграть в смерть. С тех пор как суперкольцо Защиты стало оберегать бессмертие каждого канопианца, любимым развлечением золотой молодежи стали игры в самоубийство, когда тебя в последний миг вытаскивает из петли, из огня, из пропасти всемогущая рука провидения. Мы полюбили друг друга, и это было еще одно преступление. Архонт не из числа простых смертных, он не имеет никаких прав на подобные чувства, кроме того, он бестелесен, словом, наше чувство было сплошным мучением, но мучением драгоценным. Джутти влюбилась в твой мир, и она так же, как я, научилась ненавидеть азартное всесилие Опеки и стала моей союзницей в роковой схватке. Однажды она вошла в иллюзиативный тоннель.– Золотая рука поднялась к сияющему лбу, из-под маски вновь долетел шорох, похожий на вздох: – Я не предполагал, что это кончится так трагически… Но пора объяснить суть моего так называемого преступления. (Впрочем, при расследовании моего «грехопадения» многое было раскрыто правильно, многое, но не все.) Через топологическую трубку-тоннель я выходил не просто в мир Земли, а в точку созидания предмета – картины,– то есть в прошлое, а еще точнее, прямо в май 1560 года, когда Брейгель написал ее маслом на деревянной основе. Но природа тоннеля весьма прихотлива, это сложная многомерная спираль, которая к тому же не раз и не два пересекается сама с собой. В чем-то она сродни спирали ДНК – кирпичику земного
«Но куда вел тебя, архонт, этот лаз?»
«Через лаз, войдя в картину Питера Брейгеля Старшего, я попадал в точку ее творения, в май 1560 года, в его мастерскую в Амстердаме на Шельде и одновременно в городок детей, который парадоксы времени делают такой же реальностью, как Амстердам, и который мы называем мыслеоттиском. Но вовсе не Брейгель был целью моего вторжения. Я метил в его друга, в ученого-картографа Ортелия, подобраться к которому прямым путем мне никак не удавалось. Я не мог отыскать предмет, сделанный в мае 1560 года, чтобы, выйдя из тоннеля, попасть в нужную точку. Картина была драгоценной находкой, ведь дата ее написания была точно зафиксирована. Странно, что именно «Детские игры» Архонтесс признал бессловесным партнером Канопы. Есть и такой ранг в нашей игральной схоластике. Картина, приковавшая твой мир к Канопе, стала путем к его же освобождению. Что это? Рок? Или Провидение? Неужели в мироздании есть нечто, стоящее горой за справедливость?»
«Но почему Ортелий?»
«В то время он как раз работал над первым в истории Земли географическим атласом. В этом атласе «макушкой» Земли в околосолнечном пространстве был поставлен Восток, а не Север. Авторитет Ортелия сделал такую вот модель общепризнанной и в эпоху Возрождения, и в эру Просвещения. Затем она утвердилась окончательно. Именно в таком виде – лежа на «боку», Востоком вверх – планета была зафиксирована в силовом поле Опеки. Опрокинув мир, я бы исказил опекаемый объект настолько, что он, в конце концов, мог бы выскользнуть из-под контроля. Пусть на пять минут, пусть на минуту, прежде чем Опека скорректирует силовые поля. Мне этого было б достаточно, чтоб нанести свой удар. Словом, надо было заставить Ортелия принять за истину образ Птолемея, а не арабскую модель мироздания… Кстати, Брейгель нарисовал на картине дом Ортелия, это облегчало мою задачу. Через парадоксы мыслеоттиска я мог бы – бог из машины! – явиться в его сознание, и он не смог бы отличить внушение от реальности. Ты уже догадался?»
«О чем?»
«О том, что мое вторжение удалось, ведь ты живешь в модели Птолемея, в твоем представлении Земля вращается в космическом пространстве вокруг Солнца, имея на макушке Северный полюс, а не лежа на боку – Востоком вверх – как предлагала арабская мысль. Я перевернул Землю… но плата была ужасна».
Архонт помолчал, затем глухо продолжил:
«Я не мог войти в тоннель в одиночку. После нескольких попыток стало ясно, что взгляд архонта не проникает в глубь предмета из параллельного мира. Ведь я всего-навсего стекляшка! Ха, ха, ха…– Его смех был груб и внезапен.– Войти в тоннель и выйти из него может только имеющий тело и жизнь. Маленькая капля телесного вещества с пятью отростками – руки, ноги, голова – неслышно пройдет по паутине силовых линий, туда и обратно… Джутти стала моей союзницей и настояла на том, чтобы рискнуть и войти в тоннель без всякой защиты, без времямашины на запястье. Сначала я сопротивлялся, мне казалось, она не понимает, насколько велик риск погибнуть, заблудиться, раздвоиться и черт знает что еще в лабиринтах топологического хобота. Впрочем, ты сам прошел через кишки времени…»
«Но я был защищен времямашиной, почему она вошла без нее?»
«Очень просто, на выходе из тоннеля силовой кокон, создаваемый машиной, тут же фиксируется пушками времени и стражей вечности. Ты же видел, они караулили тебя повсюду, как только ты вышел из трубки. Но и под защитным полем это был ад, да?»
«Да, это было адским».
«Я долго говорил Джутти «нет»… Сначала я пытался исказить ориентацию планеты в сознании землян путем примитивного забрасывания через тоннель копий забытого труда Птолемея с картой, но дары небес не дали никакого эффекта. Точка зрения средневековых арабов брала верх и, наконец, стала общепризнанной в 1570 году, когда был издан первый всемирный атлас Абрахама Ортелия «Театр мира» из 53 карт с подробными географическими текстами. Атлас неоднократно переиздавался и дополнялся. Опека окончательно зарегистрировала арабскую модель положения Земли в околосолнечном пространстве. Тогда мне пришлось согласиться с Джутти… Это было мучительное решение, я снова и снова проверял на объемном макете брейгелевского городка детей путь Джутти в дом Ортелия. Здесь под словом «дом» понимается еще и подсознание картографа. Проложить маршрут было совсем непросто. Городок, в который ей предстояло попасть в толще вечности, был причудливым сколком времяструктуры. Наконец настал тот ужасный день. Джутти в виде посланника неба, с ангельскими крыльями за плечами, с пальмовой ветвью в левой и свитком Птолемея в правой руке вошла в тоннель. Съеживаясь на глазах! Ты помнишь картину? Так вот, она вошла в тоннель по деревянному козырьку из трех досок, и, пройдя по черепичному ребру кирпичной стены, взлетела в воздух, и утонула в глубине бездны».