Чтение онлайн

Слово «причащение», вынесенное мной в заголовок, — из лексикона верующих людей. А мы, нас в РАФике десять, — крещеные. И верующие в… Шолохова. Лично я еду с чувством благоговения к его праху, словно в храм на причащение. У христиан есть такой обряд — обычай — принятие вина с просвиркой — белым хлебцем. После чего якобы нисходит на человека божья благодать.

У нас припасено и «вино», и «просвирки». Мы исполнены внутренней благодати и над нами как бы витает дух великого мыслителя двадцатого века.

Наш шофер Володя — человек с характером. Я это почувствовал сразу. По тому, как он всем своим видом демонстрирует полную независимость.

Чей-то намек на то, что если он устанет (ехать часов двенадцать, не меньше!), то среди нас есть еще два классных шофера, он игнорировал начисто и категорически: «Нет!» И вел машину туда и обратно, как говорится, без сучка и задоринки.

Рядом с ним на почетном переднем сиденье устроился Юрий Николаевич Свиденко из славного казачьего рода. С кинокамерой. Он едет по приглашению В. Лихоносова. Всю дорогу он стойко боролся с палящим в лоб солнцем и закипающим радиатором, приоткрывая дверь, чтобы проветрить кабину.

Далее, в первом ряду, слева направо, сидели Вера и Петр Придиусы. Знакомя нас с супругой, Петр Ефимович сказал: «Она единственная, во что я пока верю».

Это он организовал нашу поездку в Вешенскую. При совершенно чудесной сговорчивости начальства. По его словам, он только обмолвился, приближаются, мол, шо

лоховские дни, неплохо было бы свозить туда группу кубанских писателей и… Тут его прервали и сказали: «Все понятно». Это были поистине магические слова. В этом мы убедились всем нашим существом. Как только стал проявляться смысл магических слов: «Все понятно», — мы не сговариваясь присвоили Петру Ефимовичу походный титул: «Ненавязчивая руководящая и направляющая сила с демократическим уклоном». Длинновато, правда, но солидно.

Рядом с Петром Ефимовичем в переднем ряду и в центре сидел Виктор Иванович Лихоносов — на днях озвученный на всю страну новый лауреат Шолоховской премии. Мы бережно везем его для вручения диплома и премии. Он в хорошем настроении. Время от времени круто поворачивается к нам, сзади сидящим, и выдает какую-нибудь веселую штучку. Без объявления и представления он взял на себя роль маэстро по смеходелу.

Во втором ряду, тоже слева направо, сидели Александр Васильевич Стрыгин и Анатолий Дмитриевич Знаменский — уже лауреат Шолоховской премии, получивший ее ранее. Наши аксакалы — мудрые и зоркие. Они придирчиво смотрят, чтоб литературная молодь чего-нибудь не того.

Через проход от аксакалов — сижу я. Как всегда, помалкиваю, потому что привык больше слушать, чем говорить.

В третьем ряду в темном уголочке сидел Женя, кинооператор. Он мучительно боролся со сном и выглядел побежденным.

Сзади меня — Александр Дмитриевич Мартыновский. Он обдавал, чувствую, холодным взглядом мой затылок. Знаю почему. Он думает, что я не читал только что вышедший его роман «Оборотни». А я читал. И нахожу его удачным. Даже порекомендовал, улучив момент, прочитать Анатолию Дмитриевичу Знаменскому Взгляд Саши после этого потеплел.

Итак, я сидел и помалкивал, придумьпая, о чем они думают.

Володя — шофер, наверное, пересчитывал в уме своих четырех начальников и силился понять, кто же из них более начальник.

Сиденко молил Бога, чтоб не закипеть е месте с радиатором. И еще о том, куда это его занесло, простого труженика? Какие люди вокруг?!

Вера, склонившая голову на левое плечо своему ненаг

лядному, наверняка думала о том, какой он все-таки ненаглядный. А Петр Ефимович, конечно же, продолжал верить, что она

у него и Вера, и Надежда, и Любовь.

Виктору Ивановичу давеча приснился Сталин. Как будто он четко сказал: «История была, есть и всегда будет». Теперь он напряженно думал над этими словами Сталина. От напряжения даже заснул на правом плече у Петра Ефимовича.

Уважаемые аксакалы говорили ни о чем, потому что говорить о чем-либо конкретном не хотелось.

О чем можно говорить, когда за окном разгорается солнечный майский день, радуют глаз и сердце картины за окном — деревья, кругом зелено, серебристые поля пшеницы, цветы, свежая листва на деревьях; увесистые колосья в поле ворошит набегающий озорной ветерок. Какая прелесть, какой простор! В душе теснятся тихие слезы и печальные надежды на что-то лучшее в жизни. Мысли то и дело забегают наперед, туда, на шолоховские земли, где нас ждут волнующие встречи. Как оно там все будет?! И как же далеко мы устремились, чтоб навестить великий паах! А за окном бегут и бегут зеленые, цветастые просторы. Боже, как бескрайни и прекрасны твои землк, Россия! За что же тебя так ненавидят недруги, нас на этих твэих просторах?! Завидуют?

Завидуют, что нам, а не им достались эти нескончаемые прелести. Что мы, а не они исторические и современные хозяева этой Земли. Мы, тысячелетия поливающие ее кровью своей. Кому-то взбрело в голову, что мы не достойны этой Земли. А ведь мать не выбирает дитя. Какое народится, такого и поднимает на ноги, выводит в жизнь, отдавая ему все, лелея до последнего его дыхания в этом мире. Так не взыщите, господа хорошие, что российская земля предпочла народить нас, а не вас. И держится за нас, «непутевых», а не за вас, «правильных». И как бы вы ни хитрили, ни хаяли ее, чтоб отвадить нас от нее, отлучить, сделать Землю бросовой, чтоб потом подобрать — ничего не выйдет! Вам удалось на время вздыбить мутную волну, которая подняла над Россией нескольких шкурников, готовых продать не только Землю, но и мать родную. А вот не к ним клонит свою голову Россия, порченым, а к настоящим своим защитникам и ратаям.

Мы едем к праху одного из гениальных сынов ее. В день его рождения. На душе покойно и светло. Нет грусти, нет занудливых забот, прижигающих нашу действи-

тельность. Все будет хорошо! С нами Бог и память о наших великих предках. С нами неиссякаемый победный дух народа. Нас упорно тащат к пропасти. Тщетно, господа! Ибо природа наделила все народы, от мала до велика, иммунитетом от рокового шага. Пора вам это уяснить…

Просыпается Виктор Иванович, круто поворачивается к нам и, подражая Брежневу, шутит: «Ничего, ребята, вот соберем тридцатый съезд КПСС и решим. Снова заработают издательства, будут издавать книги…»

Мы смеемся. Но этот смех, можно сказать, сквозь слезы. Почти у каждого из нас демреформы отняли возможность издаваться.

У Анатолия Дмитриевича, я знаю, заглохло издание четырехтомника избранных произведений. А ведь ему за семьдесят пять! И написано им предостаточно достойных вещей.

Знаю я и о том, что застопорили издание романа Александра Васильевича Стрыгина.

Мой роман «Суд чести» тормознули в «Советском писателе» на стадии «в печать».

У Виктора Ивановича Лихоносова, при всем его громадном авторитете, тоже не ладится с изданием книг. И он, чувствуется, вроде в шутку, «грустит» о советских временах. Хотя и в советские времена его не очень-то баловали. Я знаю все его перипетии с властями.