Блейд
Шрифт:
За стенами дома ревел и буйствовал ветер. Сосны перед окном кухни гнулись и раскачивались. Блейзу они напоминали худых женщин на похоронах.
Он оделся, открыл дверь черного хода, добрался до поленницы под южным свесом. Подъездную дорожку полностью замело. Видимость составляла пять футов, может, и меньше. Его это радовало. Ветер метнул пригоршню жесткого крупяного снега ему в лицо. Его это радовало.
Отапливали лачугу тяжелыми дубовыми поленьями. Блейз набрал огромную охапку, остановился в дверях только для того, чтобы стряхнуть снег с ног. Разжег плиту, не
Постоял, хмурясь. Что-то он забыл.
Деньги! Он забыл пересчитать деньги.
Двинулся в другую комнату. Голос Джорджа остановил его. Джордж был в ванной.
— Ослиная жопа.
— Джордж, я…
— «Джордж, я — ослиная жопа». Можешь ты это сказать? — Я…
— Нет, скажи: «Джордж, я — ослиная жопа, которая забыла натянуть на лицо чулок».
— Я добыл д…
— Скажи это.
— Джордж, я — ослиная жопа. Я забыл.
— Забыл что?
— Забыл натянуть на лицо чулок.
— А теперь скажи все вместе.
— Джордж, я — ослиная жопа, которая забыла натянуть налицо чулок.
— А теперь вот что скажи. Скажи: «Джордж, я ослиная жопа, которая хочет, чтобы ее поймали».
— Нет! Это неправда! Это ложь, Джордж!
— Это как раз правда. Ты хочешь попасться, отправиться в Шоушенк и работать в прачечной. Это правда, только правда и ничего, кроме правды. Это правда на палочке. Ты — тупая животина. Вот правда!
— Нет, Джордж. Это неправда. Даю слово.
— Я ухожу.
— Нет! — От паники перехватило дыхание. Она не давала дышать, как рукав старой фланелевой рубашки, который отец однажды засунул ему в рот, чтобы оборвать его крики. — Нет, я забыл, я — тупица, без тебя я никогда не вспомню, что нужно купить…
— Желаю тебе хорошо провести время, Блейзер. — Голос Джорджа по-прежнему доносился из ванной, но стал заметно тише. — Ты его отлично проведешь, когда тебя поймают, отправят за решетку и дадут гладить эти гребаные простыни.
— Я буду делать все, что ты говоришь. Я больше не напортачу.
Потянулась долгая пауза. Блейз уже решил, что Джордж ушел.
— Может, я еще вернусь. Но не думаю.
— Джордж! Джордж!
Кофе закипел. Блейз налил одну чашку и прошел в спальню. Пакет из коричневой бумаги с деньгами лежал под матрацем со стороны Джорджа. Он вытряс деньги на простыню, которую постоянно забывал менять. Она застилала кровать уже три месяца, с того дня, как умер Джордж.
Навар с семейного магазина составил двести шестьдесят долларов. Еще восемьдесят оказалось в бумажнике студента. Более чем достаточно, чтобы купить…
Что? Что следовало покупать?
Подгузники. Понятное дело. Если хочешь похитить младенца, нужно запастись подгузниками. И многим другим. Но он не мог вспомнить, чем именно.
— Что нужно, кроме подгузников, Джордж? — спросил он с нарочитой небрежностью, надеясь застать Джорджа врасплох, чтобы тот от неожиданности заговорил. Но Джордж на приманку не клюнул.
Может, я еще вернусь. Но не думаю.
Он убрал деньги в пакет из коричневой бумаги, заменил бумажником студента собственный, изношенный,
Джордж смотрел с «полароида» и улыбался. Чуть щурился, потому что солнце било в глаза. В джинсах и рабочих ботинках. В шляпе набекрень, сдвинутой влево, как и всегда. Джордж говорил, что сдвиг влево приносит удачу.
У них было много разных трюков, и большинство из них (самые лучшие) не требовали особых усилий. В некоторых расчет строился на обмане, в других — на жадности, в третьих– на страхе. Джордж называл их мелким надувательством. А те трюки, что основывались на страхе, — страшилками.
— Я люблю это простенькое дерьмо, — говорил Джордж. — Почему я люблю это простенькое дерьмо?
— Мало движущихся частей, — отвечал Блейз.
— Именно! Мало движущихся частей.
В лучшей из страшилок Джордж одевался, как он сам говорил, «слишком уж ярко», а потом отправлялся в некоторые известные ему бары. Они не были барами для геев или барами для мужчин с нормальной сексуальной ориентацией. Джордж называл их «серыми барами». И жертва всегда находила Джорджа. Сам Джордж никогда не проявлял инициативы. Блейз раз или два задумывался над этим (насколько мог задумываться), но так и не смог прийти к какому-то выводу.
У Джорджа был нюх на скрытых гомосексуалистов и бисексуалов, которые раз или два в месяц отправлялись на поиски приключений, спрятав обручальное кольцо в бумажник. Оптовые торговцы, страховщики, школьные администраторы, молодые, умные банковские чиновники. Джордж говорил, что от них шел характерный запах. И Джордж очаровывал их. Помогал им преодолеть застенчивость, находил нужные слова. А потом упоминал, что остановился в хорошем отеле. Не в известном отеле, а в хорошем. И безопасном.
Речь шла об «Империале», расположенном неподалеку от Чайнатауна. У Джорджа и Блейза были все необходимые договоренности с портье второй смены и бригадиром коридорных. Номер мог меняться, но всегда находился в конце коридора, а примыкающие к нему номера пустовали.
Блейз сидел в вестибюле отеля с трех до одиннадцати. В такой одежде на улицу он бы никогда не вышел. Волосы блестели от масла. В ожидании Джорджа пролистывал комиксы. Уходящего времени не замечал.
Гениальность Джорджа состояла в том, что лох, которого он приводил с собой, никогда не нервничал. Ему не терпелось остаться наедине с Джорджем, но никакой нервозности он не проявлял. Блейз давал им пятнадцать минут, потом поднимался в номер.
— Никогда не думай о том, что ты входишь в номер, — инструктировал его Джордж. — Представляй себе, что ты выходишь па сцену. И лох — единственный, кто не знает, что это представление.