Блеск
Шрифт:
— Кончено?
— Да. Днем она уехала в Париж. В конце концов, роль жены Генри Шунмейкера не показалась ей такой уж привлекательной. — Оранжево-розовое небо придавало лицу Генри некую теплоту и отбрасывало на него тени, словно подчеркивающие грустные изгибы бровей и рта. Пенелопа встала сзади него, не зная, что именно сказать. Она полагала, что для неё подобный поворот событий выгоден — если сердце Генри разбито, он будет не в силах вышвырнуть её из дома тотчас, и, возможно, Пенелопа успеет придумать новый план до окончательного падения. — Полагаю, ты удивлена, что находишься здесь? Слуги сказали, ты отослала лучшие вещи в родительский дом.
— Да… — осторожно согласилась
— С тобой все нормально? Видимо, тебя принесли служащие из «Новой Голландии». Сказали, что ты упала в обморок, но подробностей не сообщили.
— О… да. Не знаю, я не помню. — Голову Пенелопы пронзила острая боль, как толчок землетрясения. Пенелопа не хотела, чтобы её заставляли думать о произошедшем инциденте. — То есть, я, конечно, помню «Новую Голландию», но совсем не помню, почему там оказалась и как попала сюда.
Генри не ответил. Возможно, её постыдные деяния просто были ему безразличны и не привлекали внимания. Он казался удручающе честным, и Пенелопа предположила, что после всего учиненного ими хаоса ни у неё, ни у мужа не осталось сил на гнев и хитрости. Она перевела взгляд на черный пиджак Генри, лежавший кучей на полу, и черную бархатную коробочку рядом с ним.
— Можно взглянуть? — просила она, на цыпочках делая шаг вперед и поднимая коробочку.
— Почему нет? — безжизненно ответил Генри. Он залез в нагрудный карман и вытащил оттуда сигарету. Сладкий запах табачного дыма защекотал ноздри Пенелопы, пока она открывала крышечку, под которой скрывался огромный сапфир в окружении короны из бриллиантов.
— О! — ахнула она.
— Оно предназначалось Диане.
Темные брови Пенелопы подпрыгнули на идеальный алебастровый лоб.
— И даже после такого она не согласилась остаться?
— Нет, — выдохнул Генри и добавил, словно желая сменить тему: — Где твой принц?
На языке Пенелопы вертелась тысяча отговорок, но ни одна из них не могла бы помочь восстановить её достоинство.
— Он отплыл в Европу днем, — как ни в чем ни бывало начала она и поморщилась, вспомнив, как изощренно принц её использовал и как глупа она была, поверив в его любовь и позволив себе множество бурных фантазий о будущем. Но избежать фактов, которые скоро опубликуют газеты, невозможно. — Он отправился назад, чтобы сообщить семье о своей помолвке с дочерью графа де Периньона.
— О. — Генри по-прежнему не отрывал взгляда от зданий на фоне неба, выделяющихся геометрическими очертаниями в закатном свете. — Мне жаль, что ты его потеряла, — добавил он, и Пенелопа подумала, что, возможно, он говорит искренне.
— Да, мужчины такие дураки, — ответила Пенелопа. В её голос наконец вернулись раздраженные нотки. — Дай мне одну.
Генри повернул голову и смерил жену взглядом. Затем предложил ей сигарету из тонкого золотого портсигара и чиркнул спичкой.
— Что же мы натворили, — сказала Пенелопа, выдыхая в сгущающуюся темноту. В голове по-прежнему пульсировало, но Пенелопа поняла, что её успокаивает стоять вот так, наполнять легкие дымом и устало и с сожалением беседовать с юношей, которого она когда-то считала наивысшим достижением.
— Да, — ответил Генри, пусть и не столь покаянно. Его голос звучал сломлено, изнуренно и равнодушно. Муж и жена молчали, докуривая свои сигареты, а затем Генри зажег две новые и протянул одну Пенелопе. Та с благодарностью взяла её.
— Кто год назад мог бы представить, — с горьким смешком неожиданно начал Генри, — что все будет именно так? Тогда было так же жарко, помнишь? Ты жила с родителями на Пятой авеню, и мы встречались в номерах гостиниц по всему городу, и оба не считали наши отношения чем-то серьезным. А теперь мы женаты
— По крайней мере, вы хорошо переносите страдания, мистер Шунмейкер, — сухо заметила Пенелопа.
Генри ответил с тем же грустным смехом:
— Да какая разница?
— Ты имеешь в виду, есть ли разница, переносим ли мы страдания ужасно или блистательно? Думаю, нет. Но поскольку мы оба несчастны, красивы и находимся здесь, то почему бы нам не выпить? — На секунду Пенелопа испугалась, что ведет себя слишком по-дружески, и Генри в конце концов скажет ей уйти, и поспешно добавила: — Мне бы не помешало.
— Да. — Генри так и не смотрел ей в глаза. — Думаю, это правильно.
Пенелопа зажала сигарету губами и прошла к заставленному хрустальными бутылками серванту. Она налила себе и мужу по порции скотча и вернулась к окну, протянула Генри его бокал и села в соседнее кресло. Её больше не волновало, что она выглядела несколько потрепанно: простоволосая, с прямым пробором. Беззащитная небрежность. Пенелопа знала, что без объемного платья она иногда казалась слишком худой, но какое это сейчас имело значение? Генри снял запонки и расстегнул воротник хорошо скроенной белой рубашки.
— Выпьем. — Пенелопа подняла бокал и попыталась шаловливо улыбнуться. Они чокнулись. — За разбитые сердца.
— За разбитые сердца. — Черные глаза Генри на секунду дернулись в сторону жены, и он сделал глоток. — Возможно, мы друг друга заслуживаем, — добавил он, ерзая на кресле и устраиваясь поудобнее. Смерил Пенелопу оценивающим взглядом и вздохнул, словно ожидал какой-то боли — вроде ощущения в ушибленном пальце — которая секунду кажется нечеловеческой, но вскоре забывается.
Пенелопа подняла длинные ноги, скрестила хрупкие лодыжки и положила их на колени Генри. Он не ответил, но и не оттолкнул её. Она повернула голову и посмотрела вниз на Пятую авеню. Солнце село, воздух вокруг супругов стал теплым и лиловым, и Пенелопа начала чувствовать, что они с Генри могут продолжить жить так, как живут, ещё очень, очень долго.
Эпилог
— Я всегда вздыхаю с облегчением, глядя, как он исчезает.
Стоя на верхней палубе «Люсиды», Диана Холланд повернула непокрытую голову, увитую совсем растрепавшимися на ветру короткими кудрями, и увидела хорошо одетую девушку примерно своего возраста, совершенно некрасивую, но обладающую неким обаянием, притягивающим взгляд.
— Когда кто исчезает? — поинтересовалась Диана.
— Нью-Йорк, — ответила девушка не то чтобы нелюбезно, но словно подразумевая очевидное, а затем вернулась к созерцанию машущих платочками на берегу силуэтов людей, все более неясных, нечетких и крохотных по мере того, как корабль выходил в залив. В следующую секунду Диана поняла, что среди вихря обуревающих её эмоций тоже присутствует некое облегчение. Конечно, она переживала и приятное возбуждение, и томительную тоску по Генри и другим людям и вещам, которые любила и оставила позади. Какое-то время она смотрела на Генри, стоящего на пристани в хорошо подогнанном черном костюме и провожающего глазами корабль, словно судно каким-то образом могло объяснить ему, чего он лишился. Диана думала, что Генри ещё там, но не была уверена, поскольку он стал таким маленьким вдали, и вид застил белый дым из труб парохода. Какое-то время она убеждала себя, что все было бы гораздо легче перенести, если бы с ней осталась шляпа Генри, но потом поняла, что лучше было потерять сувенир там, на пристани, а не намного позже в будущем, переезжая с одного чердака на другой и расставаясь с памятными вещами.