Блэкторн
Шрифт:
Что-то в его мрачном, напряженном голосе заставляет меня дрожать. Не от страха, а от неловкости. Я шепчу: — Это неправда. Я тебя не ненавижу. Я бы хотела, но не ненавижу. И никогда не ненавидела.
Грудь Ронана расширяется на вдохе. Его челюсть напрягается, а губы сжимаются. Во взгляде снова появляется сдержанность, как будто он огромным усилием воли держит себя в руках. И то лишь с трудом.
Я облизываю губы и набираюсь смелости.
— Ты знал, что я работаю в музее, когда обратился с просьбой предоставить доступ к нашей коллекции
Он отвечает мгновенно.
— Нет. Я не занимаюсь такими вещами. Эту работу выполняют специальные команды, которые находятся гораздо ниже меня по служебной лестнице. Если бы я знал, где ты, я бы пришел к тебе.
Ронан опускает руку и обхватывает мое горло. Я напрягаюсь, прекрасно понимая, что он может легко причинить мне вред, если захочет. Но я не пытаюсь вырваться. По какой-то необъяснимой причине это легкое давление на мое горло возбуждает меня.
Он каким-то образом чувствует это и сжимает меня крепче, прижимая к себе. И опустив голову, хриплым голосом шепчет мне на ухо: — Если бы я знал, где ты, детка, никакие демоны ада не смогли бы меня остановить.
Его голос звучит искренне. Или это снова мое воображение играет со мной злую шутку?
Ронан поднимает голову и бросает на меня вызывающий взгляд, склонив голову набок. Наши лица находятся в нескольких сантиметрах друг от друга.
— Твоя очередь. И я полагаю, ты знаешь вопрос.
Его большой палец прижат к моей сонной артерии, так что он наверняка чувствует, как бешено она пульсирует. Я сглатываю, мое тело трепещет от его прикосновений, а по венам словно бежит дикая лесная кровь.
Это происходит каждый раз, когда Ронан прикасается ко мне. Мое тело реагирует независимо от моей воли. Я не понимаю этого, и это меня пугает, особенно потому, что, кажется, становится только хуже.
Я чувствую себя чужой самой себе. Мне кажется, будто я поглотила саму себя, как Уроборос14, пожирающий собственный хвост и обрекающий себя на гибель, чтобы возродиться и повторить все сначала.
Мы с Ронаном можем вечно кружиться в этом замкнутом круге, в бесконечной борьбе, в которой мы толкаем и тянем друг друга, в бесконечном цикле толчков и парирований, финтов и выпадов, если только один из нас не решит перестать танцевать, как фехтовальщики на дуэли, которыми мы всегда были, и не разорвет этот круг.
Но мне нужно защитить кое-что ценное, и я скорее отдам свою жизнь, чем рискну ее.
Мой голос звучит хрипло от волнения.
— Беа – это все самое лучшее во мне, лучшее, что я когда-либо делала или сделаю, и я никогда ее не отдам. Никогда. Я буду защищать ее до последнего вздоха и убью любого, кто попытается ее забрать. Я говорю это, чтобы не было недопонимания. Если ты собираешься ее отнять, даже Бог не сможет уберечь тебя от меня.
Ронан медленно кивает, не сводя с меня взгляда, затем наклоняется и нежно целует меня в губы.
Даже от этого легкого прикосновения меня бросает в дрожь.
—
Он впивается в меня взглядом. Его голос понижается до рычания.
— Но если ты все еще будешь здесь, я посчитаю это твоим молчаливым согласием на то, что ты моя, и я никогда тебя не отпущу. Даже если ты будешь умолять меня об этом. А ты будешь умолять, Мэйвен. Как только ты все узнаешь, ты начнешь молить меня отпустить тебя. Но будет слишком поздно. Как только я заявлю на тебя права, ты навсегда станешь моей.
Его взгляд становится темным и бездонным, когда он повторяет мои слова.
— Даже Бог не сможет уберечь тебя от меня.
Ронан снова целует меня, на этот раз страстно, оставляя на моих губах следы, затем резко отстраняется и, не оглядываясь, проходит мимо меня к лестнице.
Потрясенная, я стою в одиночестве посреди подвала, прислушиваясь к затихающему эху его шагов и оглядывая пустое пространство и странные средневековые клетки, пока что-то не привлекает мое внимание. Нахмурившись, я подхожу к ограждению в дальнем конце комнаты.
Высоко в каменной стене находится какой-то предмет.
Длинный, изогнутый и черный, он застрял в щели между двумя грубо отесанными каменными блоками на высоте около двух с половиной метров от пола. Свет отражается от его глянцевой поверхности, и этот отблеск привлек мое внимание.
Я взбираюсь по железным прутьям, пока не добираюсь до нужной вещи, затем просовываю руку, хватаю ее и пытаюсь вытащить из стены. Она глубоко засела, но после нескольких сильных рывков наконец поддается.
Я опускаюсь на пол и смотрю на предмет, который держу в руках.
Он больше моей ладони, легко достигает двадцати сантиметров в длину, изогнут, как полумесяц, и сужается от толстого основания к невероятно острому концу, предназначенному для прокалывания плоти. Его полированная поверхность цвета черного дерева не испорчена никакими отметинами или изъянами. Он гладкий и совершенный, тяжелый и холодный, как кусок обсидиана в моей ладони.
Это коготь.
От осознания этого мои волосы встают дыбом, я оглядываюсь на другие клетки и думаю, что, возможно, они предназначены не для людей или собак, а для чего-то гораздо более чудовищного.
Выходя из церкви, я замечаю то, чего не увидела, когда входила. Четыре следа от узких шин в пыли на полу ведут к подвалу и от него.
Их оставила инвалидная коляска.
Когда я возвращаюсь домой, на моем лице застыла натянутая улыбка, которая, скорее всего, не выдержит никакой критики.
К счастью, дома только Кью, который рубит дрова за пределами оранжереи. Он не замечает, как я захожу, поэтому я сразу поднимаюсь наверх, чтобы проверить Беа. Она все еще крепко спит.