Чтение онлайн

Предстоящее казалось омерзительной, подневольной работой. Пройдя наверх, он отворил спальню, щёлкнул выключателем, увидел лист с утренним письмом Лены и, прежде чем подойти к шкафу, захватил с кровати покрывало. Катю он хотел зарыть в чистом. Он расстилал покрывало, сосредотачиваясь на деталях и думая лишь о том, чтоб расстелить ровно. Справившись, двинулся к шкафу… Он протягивал к нему руку, когда дверь за его спиной открылась и кто-то, повалив его, заломил ему руки, сунул головой в мешок и повёл, трясущегося, вниз, к выходу, а затем к дороге. Его подталкивали, он часто падал, но его опять поднимали и тащили. Никто

ничего не сказал — ни слова! — ни он, ни те, кто тащил. Он утопал в хаосе мыслей и чувств, пока его не швырнули в салон машины, которая резко тронулась с места. Езда в любом случае давала ему время: десять минут до Жуковки или час до Москвы без пробок.

Всё разрешилось. Не будет ночных кошмаров. Не нужно утром маяться на распутье, не нужно решать, как быть. Он попал в пасть законов и устоев. Желал вернуться к норме — так и вышло. Им занялась служба контроля за нравственностью. Он теперь в жестких рамках, о которых можно только мечтать. Каждый шаг его регламентирован. Ему уже отмеряют жизнь порционно — наручниками и мешком на морде. Ткань на вдохе прилипала — выдох её отрывал от ноздрей и рта. Сомкнутые руки ломило. Слева и справа качки нарочно сжимали его. Изредка рация разражалась треском оперативных вызовов. Он хотел в туалет, но знал, что просить напрасно. Вместо этого будут бить…

Бить, впрочем, будут в любом случае, — как детоубийцу. Он понял, что, если его повезут в Москву, он обмочится. Издевательства начались — и так будет до зоны. Он видел фильмы о мучениях подследственных в КПЗ, в СИЗО, в следовательских застенках. В России и США, в Австралии и Конго одно и то же: кровь, боль, издевательства. То, что с ним происходит, — триллер. Он — труп, который, что бы с ним ни делали, не ответит. Но труп не чувствует, а он будет мучиться вечно.

Свернули. Это означало, что они не в Москву. Он подумал, что с малой этой радости начинаются радости зэка. Вытащили из машины за шкирку, так что рубашка треснула. Толчками вынуждали прыгать, пинали, если падал.

Казённый запах и характерный шум… Хлопали двери. Мешок с него сняли в маленькой комнате. На столе лежало что-то в чехле, в таких возят трупы. Стояли два стула. По окну было ясно, что помещение подвальное. Сержант толкнул его и ушёл. Клацнул ключ. Девяткин, спиной припав к стенке, смотрел на стол.

Он знал, что там.

Катя…

Или же Лена…

Он обмочился. Ему хотелось плакать, уткнувшись в грудь любящего существа. Любящее существо он видел в фильмах, оно называлось мать. Девяткин своей матери не знал, и странно, что в час беды явился её образ. Он боялся присесть, хотя жутко устал. Ноги тряслись. Но сесть — значило пасть с уровня человека на уровень загнанной, жалкой твари. Сесть было противно из-за обмоченных, холодных, запачканных грязью брюк.

Дверь раскрылась; набычившись, влетел следователь, тот самый, стриженый, плохо выбритый, широкоплечий. С теми же кулаками в ссадинах от ударов — то ли по тренировочным грушам, то ли по людям, — с той же кобурой под мышкой, откуда торчал ПМ, в той же тёмной рубашке. Девяткин, когда его ухватили, толкнули к столу и швырнули на стул, ощутил запах, злой, чужой и противный. Следователь уселся напротив него за стол; разделяло их тело в чехле. Девяткин был в полном ступоре и пытался из него выбраться.

Для этого, казалось, надо лишь вспомнить, как зовут следователя. Он, глядя под ноги, тщетно пытался вспомнить его имя.

— А, Пётр Игнатьевич, — начал тот, — знаете, сколько времени? Вам бы понравилось, если б вас разбудили?.. Сюда смотри, здесь я! Не под твоими яйцами! — Следователь вдруг пнул его ногой под столом. — Или покойников не видали? По мне, видали вы их, покойников. Где шляетесь, Пётр Игнатьевич? Почему мы должны вас искать, выслеживать? Я вам что сказал в прошлый раз? Сидеть, сказал… Было? Было. Целой бригадой вас ловим, нехорошо… херово.

— Виктор… Игнатьевич… — вспомнил вдруг Девяткин с облегчением. Мир перестал разваливаться.

— Вспомнил? Ладно… — сказал тот, сцепив пальцы и устремив на них прищуренный взгляд. — Вы где это были, Пётр Игнатьевич… ну, сегодня, до задержания? Это важно. Это нам очень важно. И попрошу без вранья.

— Я… — начал Девяткин, ёрзая, потому что наручники резали, — был где?

— Ну да, где были? Может, вышлем бригаду туда, где были? Может, там труп? Зачем ему, как собаке, не по-людски лежать? Всё равно найдём, так, может, сразу, чтоб нас не мучить?

— Не понимаю, о чём вы… — ответил Девяткин.

Мешал чехол на столе. Если бы показали, что в нём, немедленно бы всё открылось. Загадка чехла прибавляла ещё одну неясность к груде прочих и блокировала мозг.

— Не знаете? А мы знаем. — Следователь, вскочив, обошёл стол, встал за спиной Девяткина и сказал ему в ухо: — Будем сотрудничать, Пётр Игнатьевич? Ну, давайте — и по домам.

— Сотрудничать?

— Это вам решать. Потому что когда я начну, будет поздно. Тогда вам вменят препятствие следствию…

Тут Девяткин слетел на пол, так как стул из-под него вышибли. Он, извиваясь, старался встать, чтоб не били лежачего.

— Стулья шаткие, — съязвил следователь и скривился. — Нет миллионов, чтобы купить новые. Может, ваш банк кредит даст на стулья, с которых не падают? Даст, не даст? Если мы им напишем, что их сотрудник падает тут со стула, может, дадут кредит? Ладно, сели… Скоро, бля, три часа. Продолжим… Мокрый вы, Пётр Игнатьевич, от чего? — спросил следователь, усаживая его.

— Адвоката… — бросил Девяткин, вновь оказавшись носом к носу с чехлом. — Я больше ни… Что у вас?

— То, что я собирался вас отпустить, но брюки… Описались, Пётр Игнатьевич? Обоссались? — заржал следователь, сев напротив. — Что значит, как нас учили, волнение и потерю контроля подозреваемого над телесными функциями — в результате чувства вины, тревоги и… всякой психики.

Следователь выглядел гнусно.

Это был типичный пример холерика, психически неустойчивого, обвиняющего других даже в собственных ошибках, срывающегося без причин, измышляющего нелепые версии, агрессивного, мнительного, злого. Это удерживало Девяткина от признания. Вероятно, будь вместо психа с пистолетом спокойный и без затей опер, который, раскрыв чехол, показал бы Лену или Катю, Девяткин сразу бы рассказал все, как есть. Может быть, и чехла не надо, но если б попросили спокойно и без надрыва, в рамках норм сыска — он бы всё открыл. Но объясняться с этим психом, который уже придумал собственный сценарий и требует лишь нужных доказательств, — значит, собственно, угробить себя.