Благодарность
Шрифт:
– У меня есть к нему очень важное письмо, - солгал Поль, - и потому-то, признаюсь, я отыскивал вас, чтоб узнать его адрес... Впрочем, я очень рад, что мы познакомились по этому случаю... я даже дивлюсь, как до сих пор... Нет ли у вас папирос?..
Цветков достал ему папиросу.
– Вы меня извините, - продолжал Крутояров, - что я так, без церемонии... Я полагаю, что молодым людям смешно употреблять разные штуки и увертки для сближения...
– Это истиннейшая правда... я сам тоже! Чем проще душа, тем она мне по сердцу, - с теплым взглядом возразил Цветков.
–
Он даже думал, что не будет ли лучше при этом ударить себя в грудь, да как-то оробел.
Словом, первый шаг был сделан, и оба они, крепко пожав друг другу руки и обменявшись взаимными приглашениями, ушли наконец домой, оба довольные: один активным, другой пассивным успехом.
Ободренный Цветков, прощаясь, сказал Полю следующие слова:
– Милости просим, ко мне! Вы не найдете у меня роскоши... роскоши вы у меня не найдете... но найдете радушие...
Во время ужина en tete-a-tete с Дашенькой он был очень любезен, хотя не без грустного оттенка в лице и словах (этот оттенок был, впрочем, выражением жизненной теплоты). Даша была особенно бледна, часто поднимала к потолку глаза, часто вздрагивала и долго и глубоко вздыхала. На другое утро Цветков сидел в своей горенке на постеле и, аккомпанируя себе на гитаре, пел из "Ас-кольдовой могилы": "В старину живали деды .."
Эту песню певал он часто с тех пор, как стал вольною птицей и начал чувствовать сильные побуждения к разным задушевным веселостям и разгулам, о которых так современно говорит эта песня, несмотря на слово "Аскольд" и на претензии самого Неизвестного.
Вдруг в стекло кто-то ударил тростью. Цветков бросился к окну, думая, что это вернувшийся Федор Федорович. Но каково было его удивление, когда он увидал под окошком Поля, в шляпе, с поднятым воротником пальто и веселою улыбкой. Цветков быстро раскрыл окно.
– Ах, извините!
– воскликнул он, - я, право, и не мог придумать! Да войдите ко мне.
– Нет, - отвечал Поль, - теперь некогда... я спешу домой: сегодня мое рожденье...
– Честь имею вас поздравить...
– Ну, что тут за поздравления! Дело в том, что я зашел звать вас к себе сегодня вечером. У меня будут два приятеля... Славные ребята! Один очень даже образованный... он студент; не кончил курса... Вот, если вы любите серьезные разговоры...
– Как же-с... я все больше серьезные...
– Да мы поедем в Белополье. Вы знаете, оно ведь только пять верст от города.
– Знаю, знаю-с!... В котором же часу прикажете?
– Приходите ко мне в шесть часов... Вы любите в телеге кататься?
– Ужасно люблю!...
– Так мы в телеге поедем... Покутим как! Прощайте. Не хотите ли лучше, чтоб я за вами заехал прямо сюда?
– Я думаю, это будет лучше.
– Хорошо. Так в шесть часов. Прощайте, Цветков!
– Прощайте, Павел Васильич!
Поль ушел. Окно закрылось, и Цветков остался один с своим восторгом. Тотчас же достал он из комода новый тук, тряхнул его и повесил
Жилет-то, собственно, не был безвкусен, но уж нисколько имел в себе тайного шика, свойственного, как известно, модному предмету. Сапоги, новая фуражка были также вынуты. Все было хорошо; но над перчатками Цветков задумался: у него было две пары - жолтая и белая, еще не тронутые. Наконец, после долгих прений с самим собою, решил он надеть белые, зная, что это самый парадный цвет. "Еще, пожалуй, шельма-богач обидится, если к нему на рожденье в цветных приедешь!" - подумал он с плутоватой усмешкой. И, преисполненный веселых мыслей, вышел в сад с гитарой.
Он едет в Белополье... в Белополье, где такой чудесный каменный двухэтажный дом; где такой прекрасный сад, диво искусства; ряды елок и лип, стриженных так отчетливо: то обелисками с шарами наверху, то круглыми шапками, то целыми непроницаемыми стенами! Сад, в котором ему приходилось гулять с товарищами не раз, потому что старый Крутояров, любя толпу, разрешал гулянья в саду городским жителям, - куда в Троицын день съезжался и сходился весь город, несмотря на расстояние, где пели цыгане, плясали крестьянки, курились в зеленых закоулочках самовары.
И он, он, который только с почтительною завистью глядел на крайние окна верхнего этажа, за которыми, как ему было известно понаслышке, жил счастливый наследник всех этих волшебств, жил изящный Поль, считаемый им до вчерашнего дня недоступным гордецом... он будет кутить там! Каков же должен быть кутеж, общество?
Каковы вина, каков разгул и раздолье? И громко звенели струны гитары под его могучими пальцами!
Я еду к Крутоярову ныньче, - сообщил он Дашеньке, садясь с нею за стол. Его рожденье сегодня. Вы разве с ним познакомились? Совершенно неожиданно... Вчера на бульваре.
– Я очень рада за вас, - холодно промолвила Дашенька.
– Вы, я думаю, будете веселиться там. Он очень добрый и умный мальчик...
– Разве вы его знаете?
– спросил с удивлением Цветков.
Дашенька покраснела.
– Понаслышке, - отвечала она, спохватившись. Цветков не обратил на это обстоятельство никакого внимания. А дело было вот в чем: Дашенька еще прежде Цветкова знала, что он будет целый вечер, а может случиться, и следующий день у Поля, хотя рожденья никакого не существовало. Еще утром получила она от Вильгельма записку, которой перевод представляю здесь.
"Душа моей души, сердце моего сердца! может быть... почти непременно я прижму вечером тебя к своему сердцу! Ты будешь одна. Цветков будет в деревне у доброго Поля, который так великодушно и благородно помогает мне во всем! Ты будешь одна, и в семь часов вечера я буду у ног твоих. Надеюсь, что мы что-нибудь решим".
Потому-то встревоженные мысли ее уносились Бог весть куда, и она в забытьи сделала промах, не замеченный ее собеседником.
VI
В семь часов вечера у ворот коричневого домика уже стояла красивая жолтая тележка с гнедою тройкой.