Чтение онлайн

«Представить себе танк, у которого во время боя сами по себе ломаются детали?! — думал Бахирев. — Если б мы давали армии такие танки, нас надо было бы карать жестоко!»

Существующие тракторы представлялись Дмитрию лишь черновыми набросками будущих машин. Ему предстояло их делать. И руководить им в незнакомом деле будет этот почти незнакомый человек. Каков он? Лауреат, Герой Труда, орденоносец. В военные годы имя его гремело на Урале, где обосновался тогда эвакуированный завод.

«По слухам, силен, но трудноват. Почему он выбрал меня? Пойдем ли мы в паре? Во всяком случае, темпераменты у нас прямо противоположные! Может,

это и хорошо для главного инженера и директора? Агрегат взаимодополняющих машин? Об этом ли сейчас?! О чем он говорит?..»

— Если вдуматься, — говорил Вальган, — то смерть часто не только завершение, но и отражение всей жизни! Представь себе… Завод. Несколько потоков, несколько конвейеров в ходу… Что уже сделано, что еще не сделано — трудно даже сказать: все в ходу, в движении, не различить… И вдруг… все остановилось. — Вальган замер мгновенно, словно на ходу застигнутый оцепенением. Он передавал мысли не только словами, но жестами, пластичными, почти скульптурными позами, игрой необыкновенно подвижного лица. Он протянул вперед руку, разжал смуглую ладонь и повторил: — Все остановилось… — И тут что сделано, как сделано, что не сделано— все тотчас откроется как на ладони! Понимаешь? Смерть собирает, как линза, в фокусе все, что прожито. Тля и умирает, как тля! Когда умирает гений, то слышно, как вздрагивает мир! Я удачлив, я никогда никому не завидовал. Сегодня я почти позавидовал: И чему?.. Странно сказать! Смерти! Но какая смерть! Какое потрясающее величие! Ты понимаешь? Отражение всей этой гениальной жизни можно было прочесть сегодня на этих улицах! И грандиозность, и это безудержное движение вперед, к цели, и поток тысяч людей, объединенных одной идеей! Ты понимаешь? Вся жизнь, как в зеркале, в одной этой ночи! Раскрой смысл этой ночи — и ты откроешь смысл его жизни.

— Бабушка с крыши! — кондукторским голосом возвестила Лена.

Вошли мать Вальгана и Катя.

— Ты пришел? — сказала Катя Бахиреву. — А где же Рыжик?

— Как где? — удивился Дмитрий. — Рыжик с тобой! — Он выбежал из двери вслед за тобой!

— Он догнал меня у машины, но я не взял его… Я велел вернуться сейчас же к тебе!

Они помолчали. Потом она сказала так, словно губы ее с трудом отклеивались от зубов:

— Он не возвращался… Они смотрели друг на друга.

«Я уехал в семь… Сейчас около двух. — Мысли понеслись, теснясь, набегая… — Ему всегда надо быть в центре событий… На демонстрациях всегда пробьется к трибунам… Лоб юноши под копытом… Крик… Хорошо, что Катя не знает… Пока я там… он, может быть… Он так рвался к Сталину!.. Этот порыв и… и гибель?! Невозможно! За что?! Зачем?!»

Страшна была сама мысль о смерти сына. Если бы угроза утраты исходила от болезни, от воды, от огня, от злодейской руки, все было бы непереносимым горем для Бахирева, однако все бы могло как-то поместиться в сознании. Но гибель мальчика в эту ночь!.. Гибель в первом высоком порыве ребячьей души, в этом исполненном веры, безудержном стремлении к Сталину, воплощавшему для Рыжика все светлое, что есть на земле… Нести лучшему из людей лучшее в себе, метнуться, как мошка на призывный свет, и сгореть, не долетев…

Такая гибель представлялась Бахиреву не только непереносимой, но и чудовищной, не вмещавшейся в мозгу. От нее веяло дыханием предательства, злодеянием, проникнувшим в святое святых… И все на миг отступило…

Только любимое мальчишеское лицо с горячим,

открытым и доверчивым взглядом да тот юношеский, живой и теплый лоб под копытами…

Дмитрий чуть не стонал вслух: «Бежать! Найти!». — Пойдем! — сказал он жене.

— Куда? — Вальган властно схватил его за плечо. — Куда вы, безумные? Ну что можно найти в этих толпах? Звоните! Сперва в милицию… — Он придвинул телефон, дал телефонную книжку.

Дмитрий позвонил в милицию.

— Потерялся мальчик… Вы бы запомнили. Он очень рыжий. Такой, совсем огненный… Его нельзя не заметить… Его нельзя не запомнить…

Дмитрия поразило, что звонок его приняли без удивления, без излишних вопросов.

— Записали… Проверим…. Сообщим…

Ответ звучал с такой торопливой деловитостью, словно подобное было в порядке вещей в эту ночь!

Другие отделения милиции. Институт Склифосовского. Больницы. Поликлиники. Номер за номером. Звонок за звонком…

Охрипшим голосом Дмитрий твердил все те же слова:

— Он очень рыжий… Совсем огненный… Его нельзя не заметить! Он очень рыжий… Его нельзя не запомнить…

И в ответ все та же пугающая, обыденная деловитость:

— Проверим… Сообщим… Ждите…

Наконец он положил влажную трубку. Лицо, спина его были мокры.

— С ним ничего не может случиться. Все мы были мальчишками. Он вот-вот объявится, — твердил Вальган. Он уже не говорил о величии жизни и смерти.

Катя сидела, крепко держась обеими руками за край стола.

Дмитрий подумал: сейчас надо вдвоем с Катей! Нет! Как и о чем сейчас говорить? Говорить страшно..

Что делать? Ехать? Искать?

— Я пойду… Я выйду…

Он вышел на улицу. Жена молча следовала за ним.

Толпы народа шли и шли. В давке и в темноте невозможно было разглядеть даже тех, кто находился в трех шагах.

— Может быть, уже позвонили? — сказала жена. — . Может быть, сейчас звонят?

Бегом, боясь опоздать к звонку, они побежали обратно. Звонка не было. Они сели у телефона.

Все события этой невероятной и стремительной ночи отступили перед одним — перед исчезновением мальчика. Кто-то двигался и суетился вокруг. Кондукторский голос возвестил:

— Кушать подано!

Седая старушка с горячими глазами Вальгана жалостливо и нерешительно уговаривала:

— Прибежит. Найдется… Вы перекусите. Наволновались. Устали…

Приторно запахло жареным мясом. Кто-то ел; от запаха и вида еды Дмитрий почувствовал противную сладость тошноты.

Все окружающее было далеким и неразличимым, и только один предмет приобрел необыкновенную величину и весомость — телефонный аппарат. Никогда раньше Дмитрий не видел с такой отчетливостью горбящейся телефонной трубки, темной пирамидальной поверхности с белым венцом циферблата, черного провода, змеящегося по зеленому сукну стола. Он ждал звонка с секунды на секунду, и все же звонок прозвучал неожиданно и резко, как набат.

Дмитрий, кинулся к телефону. Трубка ткнулась в щеку, потом в висок и наконец прильнула к уху.

— Слушаю! Я слушаю!

Осипший мужской голос надрывно прокричал издалека:

— Погрузили в ящики!.

— Что, что, что?

На мгновение мелькнула сумасшедшая мысль о том, что Рыжик — уже неодушевленное тело, что уже можно погрузить его в какой-то ящик. Все уже казалось возможным и вероятным.

— Ящик парникового стекла сейчас погрузили, а олифы нет — сипел голос.

— Что олифа? Какая олифа?