Битва в пути
Шрифт:
— Перемены в колхозе крупные… Прямо сказать, хорошие перемены. Молоко стали надаивать по планам и хорошо выдавать по дополнительной. Аванс опять же выдали. Председатель ведет себя строго. Правильно ведет себя председатель по всем видам. Настроения поднялась благоприятная. — Дед посмотрел хитро и дернул бороденкой. — А какая будет настроения после сенокоса, нам не известно. Мы от колхоза ничем не довольствовались, кроме сена. Получали мы, конечно, покос на корню. А нынче идут люди косить туго… туго… туго… Покосу на корню не дают. Вот и весь дефект.
Когда
— Довольно, товарищи, либеральничать! Товарищ Борин — молодой председатель, а я вас насквозь вижу. Думаете, останутся луга не кошены, доведем до крайности— и тогда пойдут на все ваши условия. А для чего вам получать сено не в конце сенокоса, не из стогов, а сейчас, на корню? Да для того, чтобы под видом своих делянок косить где ни попадя и самоснабжаться! Ради этого вы и саботируете.
«Ого, — подумал Бахирев, — крепко закручено!» Борин с шумом задвигал счетами, а Вострухов продолжал:
— Саботажа, воровства, жульничества мы не допустим. Откуда у Медведева сено и у других тоже? Какое это сено? Ворованное?
Маленькая черноглазая женщина поднялась с места и громко заговорила:
— Ворами людей обзывают! Доработалися мы до названия! Мы з Михаилом эти делянки третий год косим. Мой Михайло, поврежденный на производстве, ходит на работу, а ты честишь ворами да жуликами. Ты вот, мабуть, поболе тысячи получаешь за один месяц. А за що? За то, що по колхозам кататься да народ обзывать? Разве ты работник? Ты и есть самый настоящий жулик. Чи довго ще нам переносить твои поношения? Пошли отсюдова, товарищи колхозники!
Она решительно пошла к двери, а вслед за ней двинулись и другие. Поднялся шум.
«Сорвала бабенка собрание! Вот тебе и спокойствие!» — подумал Бахирев,
Вострухов стучал счетами по столу и кричал:
— Недопустимо!
Лысина Борина приняла синевато-красный, свекольный цвет, но лицо не изменилось. Он отобрал у Вострухова счеты и громко, даже весело сказал:
— Устали, видно, товарищи колхозники? Что ж, выйдем на перекурку. Только я вас прошу не расходиться.
Он торопливо вышел из-за стола и смешался с гурьбой колхозников.
«Ну и порядки! — удивился Бахирев. — И секретарь райкома никак не прореагировал. Или у них все это не в диво?! Дела районные!» Он видел, как Вострухов подошел к Курганову и что-то быстро и горячо говорил. Курганов ответил одним словом:
— Уезжай.
— Дискредитация райкома! Недопустимо! — услышал Бахирев слова Вострухова, и снова прозвучал ответ Курганова:
— Садись в мою машину и уезжай.
Вострухов пошел. Бахирев в дверях увидел его одеревенелый затылок, скованную спину и подумал: «У кого еще я видел такой затылок? Ага! У Бликина! Один секретарь райкома ушел, другой сидит, молчит, глаза щурит».
«Молодец! — думал Курганов о Борине. — Не допустил срыва собрания. Нашелся. Превратил демонстративный уход колхозников в очередную перекурку. Вот сидит на бревне под ивой, шутит, разговаривает. Нет, крепкий мужик. Интересно, как он повернет дело дальше?»
— Это товарищ Курганов, наш секретарь, —
Анна знала, что совсем не из-за Даши приехал Бахирев, но она так давно ничем не гордилась и ничему не радовалась! Она не смогла пересилить жадного желания погордиться дочкой, которую уважают важные заводские люди. Она глядела то на Бахирева, то на Курганова, сияя, и как бы хотела сказать: «Вот какие посланцы ездят от моей Даши».
«Что с ней сегодня? — спросил себя Курганов. — Похожа на ту, давнюю, и голос похож.
Из деликатности Анна вышла, оставив Курганова с Бахиревым.
До сих пор инженеры, приезжавшие с завода, пытались оправдать завод и объяснить аварии неправильностями эксплуатации. «Опять пойдет валить на нашу голову» — подумал Курганов и спросил: — Вы относительно противовесов?
— Да. Я хочу посмотреть трактор на месте аварии и съездить в МТС.
— Поедете с провожатым или еще с полчаса подождете меня?
— Подожду.
Они вместе вышли на улицу, подсели на бревно к колхозникам.
— Разве я похож на обманщика? — спрашивал Борин. Сразу отозвалось несколько голосов:
— Нет! Что и говорить! Не посульщик! Не обманщик! Да ведь уж веры людям нету!
— А отчего нету веры? — сказала Анна, и Курганов подивился тому, как твердо и охотно вступила она в разговор. — От тебя, товарищ Мытников, да от таких, как ты! Кому ты щедрился и сеном, и молоком, и дровишками? Тем, у кого ножки с подходом, ручки с подносом, голова с поклоном, сердце с покором да язык с приговором. А кто к тебе без покорства, тот и без сена. Справедливости не было. Ну, и повадились все, как один, сами для себя косить где попало, под тем прикрытием, что, мол, накосили на своей на делянке!
— Вот! — сказала Гапа. — Справедливости не было! Да я лучше, чем перед тобой покорствовать, своей рукой возьму вровень с твоими поклонщиками. А нас ворами?
— Однако этак ведь тоже нам не подняться! — сказала Анна. Она красовалась в своей новой кофте, и колхозники, недоумевая, смотрели на обновку, надетую в будний день, на розовое, как из бани, лицо, на новую, бойкую повадку. Анна продолжала, не смущаясь недоуменными взглядами: — Ведь что получается? На дворах сена завались, а колхозные коровы на единой соломе. А если сейчас раздать делянки, если опять все почнут косить да возить, так ведь опять не будет справедливости. У кого совесть есть, увезет, что положено, а у кого совести нету, тот прихватит втрое.
— Ладно, — сказал Борин. — Делянки делить не будем, а если вы потеряли веру в обещаловку, сразу заскирдуем отдельно сено для раздачи по трудодням. Ходите, глядите, щупайте! В протокол будем заносить или так договоримся, по-доброму — с зарей все выйдем да возьмемся за косы?
— Договоримся обоюдно, — сказала Анна, — Пусть меня на ферме подменят. Я лучше мужиков кашивала. А у нас и мужиков-то настоящих не осталось.
— А мы на что? — возразил Борин. — Пойдем всем правлением. А ну, бригадир, давай косу!