Чтение онлайн

— Алешка, давай фары для опробы! — раздался крик на весь двор. — Переносные фары давай!

«Переносные… Значит, все еще без фар, — подумал Дмитрий. — Слепые идут… Сейчас я еще вчуже смотрю на них, и вчуже мне худо. А если и при мне пойдут вот так же, вслепую?.. А они пойдут! Этой махины мне не повернуть. Я не справлюсь.»

Он уже ясно сознавал, что его приезд был ошибкой. Все вблизи оказывалось гораздо сложнее, чем издали, и, как едким запахом, все отдавало дурной, противоречивой двойственностью.

«Уезжать, пока не поздно, пока еще не закончили оформление… Неловко? Да!.. Глупо? Да! Но еще глупее остаться здесь, взяться за дело, заведомо непосильное…

Я привык работать честно. Дети — и те гордились батькой. Я приходил домой, спокойно глядел в глаза своему мальчишке. Во что я превращусь здесь? Заводу будет плохо от такого главного… Мне тоже будет плохо… Не затягивать! Решиться немедленно…»

Он пошел к Вальгану и застал директора в одиночестве.

— Ну как, поглядел завод? — дружелюбно и весело спросил Вальган.

— Поглядел, — сказал Бахирев, сел, поерзал в кресле и принялся что есть силы дергать и крутить свой вихор.

Трудно было начать разговор. Вальган выжидающе смотрел на него.

— Семен Петрович… Поглядел я… Подумал. И должен сказать: мое назначение было безусловной ошибкой… Я с заводом не справлюсь…

Директор с силой сдвинул папку с бумагами, приподнял верхнюю губу так, что обнажились белые, один к одному, зубы. Видимо, он хотел сказать что-то резкое, но сдержался…

— Кто я, по-вашему? — спросил он гневно, но негромко. — Мальчик? Я договариваюсь в министерстве, я говорю с вами, вы соглашаетесь…

— Я отказывался!

— Но потом вы согласились. Я оформляю. Я перевожу вас. И в первый же день…

— Лучше в первый, чем в триста первый, Семен Петрович. Издали я не представлял всей сложности задачи… Я привык работать честно… И вот честно говорю: мне завод не под силу…

— Не под силу? — с гневным презрением перебил его Вальган. — Да вы еще не пробовали! Дело не в том, что «не под силу», а в том, что вы силу жалеете! Себя бережете! Начальником цеха, конечно, поспокойнее… А мы все здесь не хотим спокойной жизни? Я когда езжу поездом, на каждую будку путевого обходчика смотрю с завистью. Соскочил бы с поезда, поселился бы где-нибудь у черта на куличках! Лес, ружье, огород, пенсия! Живи, береги свое здоровье… Однако не соскакиваю!

— Каждый хорош на своем месте, — не глядя на Вальгана, сказал Бахирев.

— А вот, по-моему, я уж очень был бы хорош на месте путевого обходчика… Думаете, мы все не видим, что такое наш завод? Если хотите — это продукт стремительности нашего развития. В нем одном отпечатки трех эпох! Да, да! Наша мрачная чугунка построена по чертежам и образцам капиталистических заводов. Модельный — это уже переход к социализму! А наш сборочный, наши автоматические линии, наши парки, наш Дворец культуры — это уже социализм. Есть у нас такие рабочие, как фрезеровщик Сугробин, — это социализм. А есть и пьяницы и даже ворюги — такие пережитки капитализма в сознании, что хуже некуда. А рубцы войны? На темных стенах кузнечного полоса светлого кирпича — заметили? В этом месте стена была разрушена… И теперь — как шрам на теле завода. Думаете, мы всего этого не видим? Только не трусим, — не нудим, не дезертируем, — трудимся!

Он был прав. Но Бахирев смутно ощущал странную легкость в словах директора. Нетерпимо миролюбивым представлялось Бахиреву соседство противоположностей, описанных Вальганом, и хитрое это миролюбие настораживало, заставляло упорно твердить:

— Семен Петрович… Ваше право ругать… Ругайте, но отпустите…

— Я вас отпущу. А что будет с заводом? Отпустить вас — самому опять в Москву ехать, опять искать, опять просить у министерства… Кто я, по-вашему, мальчик? —

снова повторил он. Бахирев молчал. — Кто вы, по-вашему? — с еще большей силой спрашивал Вальган. — Коммунист? Вам доверили большую работу! А вы даже не попытались справиться — и сразу лапки вверх: «Не справлюсь!» И это в такие дни!.. Миллионы наших людей сейчас напрягаются до предела, чтобы восполнить утрату. А. вы… Ваше дело — положить все силы, чтобы справиться… А если вы не справитесь, то уж нашим делом будет снять вас как несправившегося. Все силы для того, чтобы оправдывать доверие! Вот в чем честность! Вот каким должно быть партийное поведение. А вы…

Вальган закурил, подошел к окну, толчком открыл форточку, постоял под весенним ветром, пуская дым. Потом обернулся к Бахиреву и сказал совсем спокойно и властно:

— Я этот разговор забыл… И тебе советую не напоминать… Ступай… Работай…

Бахирев вышел от Вальгана с чувством мальчишки, которого только что выпороли. Завод представлялся ему ловушкой, в которую он попал по неосторожности. «Никуда не денешься, придется работать», — думал он, шагая заводским двором.

Ночная прохлада освежила голову. Волглый, тяжелый ветер непрерывно дул с реки. Что-то влажное и холодное, густое падало с высоты. Оно то ложилось на землю мутно-белым, быстро тающим месивом, то крыло асфальт влагой. В тумане и ветре широкая колоннада ворот была освещена ярко и чисто. Гирлянды фонарей висели арками. В свете фонарей отчетливы были чугунные ограды ближних бульваров, очертания цветочных ваз на бульварных тумбах. Разноцветные огни, играя, бежали по краям больших стендов у входа. Здесь, у ворот, помещались два самых больших портрета — юноши и девушки.

«Вот же он! — Бахирев узнал лицо фрезеровщика. — Никакая не сберкасса, конечно! Здесь, а не на плакате я его видел. Кто же он? — Он подошел к портрету и прочел подпись: — «Сергей Сугробин… передовик, рационализатор…» Но что его носит по цехам?»

За притихшими бульварами слышался гул машин и голоса. Там, на обкаточной площадке, шла жизнь. Откуда-то из земли, очевидно из обмывочных шлангов, поднимался пар, он опалесцировал в свете цветных фонарей, менял очертания и окраску. И этот феерический, меняющийся отсвет, и ночная мгла, и ветер, и гул машин, и суета людей — все смешалось в одну, ни на что не похожую картину…

«Придется осваивать… Но где же концы, где начала? — снова и снова мысленно перебирал Бахирев. — Многотонные тракторы — и пара легоньких плугов. Первенство завода— и эта отчаянная себестоимость. Зовущая речь Вальгана — и эти затравленные, обезьяньи глаза конструктора. Эти непривычные противоречия и это хитро-миролюбивое отношение к ним. Как это может совмещаться? Где концы, где начала? И как разобраться в этом? Как я начну? Что я смогу? И зачем занесло меня сюда?»

Он тоскливо оглядел заводской двор. На обкаточной площадке по-прежнему пар бил из земли, и в его феерическом, изменчивом отблеске проползали неуклюжие, слепые, безглазые тракторы.

Даше снилось, что все поднимаются, все растут на тонких ножках дымчатые лесные колокольчики, и путаются в сосновых ветках, и звенят, звенят чистыми тонкими голосами, звенят, словно требуют: «Пусти… пусти… пусти…»

Она проснулась. Верушка посапывала, уткнувшись в Дашино плечо мягким носом. За окном двигались ленты огней и слышались звонки.

— «Трамвайчики!» — подумала Даша и босиком побежала к окну. По улице, позванивая на ходу, один за другим бежали полупустые, ярко освещенные трамваи.