Чтение онлайн

Шарп переступал через тела, отбивал стволы мушкетов в сторону и колол палашом. Не было свободного места для рубки — только ограниченное пространство, чтобы атаковать, колоть и поворачивать лезвие. Быть командиром сейчас означало лишь показывать пример в бою, и Real Compania Irlandesa следовала за ним охотно. Их словно спустили с привязи, и они дрались как демоны и очистили сначала один переулок, а затем следующий. Французы отступили перед отчаянной атакой, ища более удобного места, чтобы занять оборону. Донахью, его лицо и мундир забрызганы кровью, воссоединился с Шарпом на маленькой треугольной площади, где сходились эти два переулка. Мертвый француз лежал на навозной куче, другой заблокировал дверь. Тут были тела, которые спихнули в сточные канавы, тела, сложенные в домах, и тела, нагроможденные

возле оград. По грудам мертвецов можно было проследить ход сражения: застрельщики первого дня были завалены французами, потом горцами, потом французскими гренадерами в их массивных медвежьих шапках, потом множеством красных мундиров, и наконец — серыми мундирами Лупа, составившими верхний слой. Зловоние смерти было густым как туман. Колеи в глинистой дороге, там где они были видны между трупами, затоплены кровью. Улицы были насыщены смертью и забиты людьми, старающимися насытить их еще больше.

Хагман и Купер перепрыгнули с одной сломанной крыши на другую.

— Ублюдки слева от вас, сэр! — кричал Купер со своего орлиного гнезда, указывая на переулок, который криво заворачивал под гору от маленькой треугольной площади. Французы ушли достаточно далеко, чтобы дать людям Шарпа время перезарядить мушкеты и замотать грязными тряпками порезанные штыками руки. Некоторые допивали остатки своих запасов рома. Некоторые были совершенно пьяны, но от этого они будут только лучше драться, так что Шарп не возражал.

— Ублюдки подходят, сэр! — предупредил Купер.

— Штыки! — приказал Шарп. — А теперь — вперед!

Он повторял последнее слово, пока вел своих людей в переулок. Переулок был едва ли в шесть футов шириной, никакого пространства, чтобы размахивать палашом. Первый поворот — в каких-нибудь десяти футах, и Шарп достиг его одновременно с наступающими французами. Шарп чувствовал, как штыка пропорол его куртку, слышал, как рвется ткань, и ударил железной рукоятью палаша в лицо усача. Он боролся с гренадером, который рычал сквозь окровавленные губы и желтые гнилые зубы, пытаясь пнуть Шарпа в промежность. Шарп ударил палашом сверху вниз, но удар был смягчен черным жирным мехом кивера. Дыхание француза было зловонным. Гренадер бросил мушкет и пытался задушить Шарпа, но Шарп охватил обух палаша левой рукой, крепко держа рукоять правой, и вонзил острие в горло француза. Он давил голову гренадера, пока не увидел белки его глаз, однако тот все не отпускал его горла, поэтому Шарп просто провел лезвием вправо, только один раз, и мир стал красным, когда палаш перерезал артерию француза.

Он карабкался по дергающемуся телу умирающего гренадера. Обезумевшие от рома гвардейцы кололи штыками, дубасили прикладами мушкетов, пинали и орали на противника, который не мог отвечать с той же свирепости. Гвардеец Рурк сломал свой мушкет, схватил обгоревшую балку и теперь таранил тяжелой дубиной французов. Противник начал двигаться назад. Офицер из бригады Лупа попытался сплотить их, но Хагман снял его выстрелом с крыши, и постепенное отступление врага превратилось в стремительное бегство. Один француз нашел убежище в доме, откуда имел глупость стрелять по наступающим гвардейцам. Ирландцы штурмовали дом и убили всех французских беглецов внутри.

— Боже, храни Ирландию… — Харпер упал на землю возле Шарп. — Иисус, ну и тяжелая же работенка! — Он хрипло дышал. — Христос, сэр, вы видели себя? В крови с головы до ног.

— Не в моей, Пат.

Шарп вытер кровь с глаз. Он достиг угла улицы, которая вела к центру деревни. Мертвый французский офицер лежал посреди улицы, в его открытом рте ползали с мухи. Кто-то уже разрезал его карманы, вспорол швы и выбросил самодельные шахматы с доской, нарисованной на холсте, фигурками, вырезанными из дерева, и пешками из мушкетных пуль. Шарп чувствовать трупный запах, когда сидел на углу улицы и пытался предугадать ход сражения в этой путанице шума и дыма. Он чувствовал, что находится позади противника и что теперь, если он ударит вправо, то сможет отрезать серую пехоту Лупа и гренадеров в медвежьих шапках, которые теперь неразрывно перемешались между собой. Если противник рушит, что его могут окружить, он, вероятно, отступит — и это отступление может повлечь полный отход французов. Может привести к победе.

Харпер выглянул за угол.

— Тысячи педерастов, — сказал он. Он нес эспонтон, который забрал у мертвого сержанта рейнджеров Коннахта. Он отломал четыре фута древка,

чтобы сделать его удобным оружием для ужасающего убийства в узких местах. Он посмотрел на разграбленного французского офицера на улице.

— Никакие денег в этих шахматах, — сказал он мрачно. — Вы помните того сержанта в Букасо, который нашел серебряные шахматные фигуры? — Он поднял эспонтон. — Боже, пошли мне богатого мертвого офицера, пожалуйста!

— Никто не разбогатеет за мой счет, — сказал Шарп мрачно, затем заглянул за угол, где увидел баррикаду из мертвых гренадеров, блокирующую улицу, и массу французской пехоты, ждущей позади них.

— Кто зарядил? — спросил Шарп солдат, присевших около него. — Вперед, — приказывал он полдюжине людей, которые подняли руки. — Быстро! Мы идем за угол, — сказал он им. — Вы ждете моего приказа, становитесь на колени, стреляете, а потом заряжаете как черти. Пат! Ты ведешь остальных в пяти шагах позади. — Шарп вел сборную команду из стрелков, рейнджеров Коннахта, горцев, гвардейцев и cacadores. — Готовы, парни? — Он усмехнулся им, весь залитый кровью врагов. — Тогда вперед!

Он выкрикнул последнее слово, уж заворачивая впереди своих людей за угол. Французы позади баррикады, увидев Шарпа, дали залп, однако, напуганные ужасными криками нападавших, стреляли слишком быстро и слишком высоко.

— Стой! На колено! — Шарп стоял среди становящихся на колени солдат. — Цельсь! — Харпер уже выводил второй отряд из переулка. — Огонь! — крикнул Шарп, и залп хлестнул поверх мертвых гренадеров, и люди Шарпа бросились сквозь дым, лезли через теплую кучу окровавленных мертвецов. Французы перед Шарпом отчаянно перезаряжали, но примкнутые штыки мешали работать шомполами, и они все еще пытались зарядить мушкеты, когда вдрызг пьяные солдаты Шарпа добрались до них и резня началась снова. Рука, в которой Шарп держал палаш, устала, в горле хрипело от крика, глаза слезились от порохового дыма, пота и крови, но отдыха не предвиделось. Он колол палашом, поворачивал лезвие, высвобождал, затем снова колол перед собой. Француз нацелил свой мушкет на Шарпа, потянул спусковой крючок и был вознагражден с осечкой, поскольку порох на полке загорелся, но не поджег заряд в стволе. Француз закричал, когда удар палаша настиг его. Шарп настолько устал убивать, что орудовал палашом словно двуручным мечом — правая рука на рукоятке, левая захватывает самую нижнюю часть лезвия так, чтобы он мог пропихнуть его сквозь спрессованные тела людей. Давка была такой, что временами он едва мог двигаться, так что приходилось хвататься прямо за лица тех, кто ближе, пинать и кусать, бодать головой, пока проклятые французы не двигались или падали, или умирали, и он мог наступить на очередное тело и бить вперед окровавленным палашом.

Харпер догнал его. Лезвие эспонтона было длиной в фут, и ниже стального острия была маленькая перекладина, чтобы не дать оружию слишком глубоко вонзиться в тело лошади или человека, и Харпер уж неоднократно погружал лезвие до самой перекладины, затем пинал тело, поворачивал, чтобы высвободить оружие, и бил снова. Однажды, когда французский сержант попытался сплотить группу солдат, Харпер поднял умирающего человека на острие копья и использовал его кровоточащее тело как живой таран, которым опрокидывал шеренги противника. Пара рейнджеров Коннахта с окровавленными лицами присоединилась к Харперу, и эти трое орали свои военные кличи на ирландском языке.

Отряд горцев вышел из переулка справа от Шарпа. Он чувствовал, что ход сражения изменяется. Они теперь атаковали под гору, а не оборонялись, отступая в гору, и серая пехота бригады Лупа отступала вместе с остальными. Он разжал левую руку, которой держал лезвие палаша, и увидел, что разрезал ладонь. Мушкет выстрелил из окна слева от него, и гвардеец повалился, сгибаясь и задыхаясь. Капитан Донахью атаковал дом без крыши, откуда доносились крики — на французских беглецов охотились в тесных комнатенках в загоне для свиней. Ужасный торжествующий рев раздался справа от Шарпа, где рота рейнджеров Коннахта загнала две роты французов в тупик. Ирландцы прокладывали себе кровавый путь в конец переулка, и ни один офицер не посмел бы пытаться остановить резню. Внизу, на равнине к северу от Поко Велья, было продемонстрировано, как отработанные до совершенства маневры спасли Легкую дивизию, здесь же можно было наблюдать, как примитивная дикая драка, порождение самого ужасного кошмара, может спасти целую армию.