Бирон
Шрифт:
— Матушка! Весело-то тут как! — говорила Анна матери, царице Прасковье.
А та только брови сурово сдвигала.
Прошло два года такой новой, чудно-прекрасной жизни, пролетевшей как волшебный, сказочный сон.
Царская роскошь… блеск… почитание… поклонение.
И первый удар уже готовился для Анны Иоанновны.
Петр Великий приготовил племяннице жениха. Еще в октябре 1709 года он в Мариенвердере сговорился со своим союзником, королем Пруссии, обвенчать русскую царевну Анну с племянником короля — Фридрихом-Вильгельмом, герцогом Курляндским.
На
И участь несчастной Анны была решена. Политических целей ради Петр принудил ее идти замуж за Фридриха-Вильгельма.
Двадцатилетняя девушка-царевна была принесена на заклание… и кем же? — собственным родным дядей!.. Отсюда начинается трагическая жизнь горемычной герцогини, позднее — императрицы.
— Матушка, — скорбно вырвалось раз у Анны Иоанновны, — а если он мне не люб?
Но грозная фигура страшного деверя стояла «денно и нощно» перед глазами царицы Прасковьи.
— Молчи, дитятко, нишкни! Сам того требует, — давясь слезами, утешала она дочь. — Кто ж против егопойти может?..
И «политический» брак был заключен.
Но этот «политический» брак известен в истории более под кличкой «пьяного» брака.
Свадьба справлялась целым рядом «зело неумеренных празднеств», с таким гомерическим приношением «Бахусу и Венусу» (Венере), что даже не все петровские животы вынесли «сие потребство».
Для Анны, молодой герцогини Курляндской, все это окончилось непредвиденной катастрофой. После «прощальной» зверско-пьяной попойки ее молодого супруга чуть не замертво уложили в возок, который должен был везти герцогскую чету в Митаву.
В сорока верстах от Петербурга, на мызе Дудергофе, оправдалась старинная русская поговорка — «что русскому здорово, то для немца — смерть»: неумеренно опоенный петровскими кубками «большого орла» Фридрих-Вильгельм, герцог Курляндский, супруг Анны, скоропостижно скончался.
Итак, мы видим, что Анна осталась двадцатилетней вдовой, прожив супружеской жизнью, угарной, полупьяной, всего два месяца и несколько дней.
Казалось бы, трагическое вдовство могло избавить несчастную русскую царевну от заключения в Митаве. Но не тут-то было. Петр опять-таки ради политических соображений отправил ее в Курляндию. После смерти Фридриха-Вильгельма герцогский жезл Курляндии достался в руки последнего потомка Кетлеров, первоначальных герцогов Курляндии, семидесятилетнего Фердинанда. Трусливый и слабый, не любимый народом, чувствуя свою неспособность управлять герцогством, он, проживая в Данциге, отказался явиться в Митаву, и вместо него кукольным герцогством стал управлять совет обер-ратов, людей, думавших более «о добром пиве и кнастере», {2} чем о государственных делах.
Отправив в Митаву свою племянницу Анну, Петр назначил резидентом Курляндии Петра Михайловича Бестужева. {3} Кроме назначения на должность полномочного резидента, он был командирован
И началось «великое сидение» Анны Иоанновны в Митаве, продолжавшееся без малого семнадцать лет. Вступив туда совсем юной, двадцатилетней, она вырвалась из курляндского пленения, чудом сделавшись русской императрицей, женщиной уже пожилой, тридцатисемилетней, надломленной, раздраженной на всех и на все озлобленной.
Часть первая
I
Герцогиня и резидент
Над Митавой стояло еще солнце, хотя оно и близилось к закату. Своими прощальными, нежно-ласковыми лучами оно золотило черепичные крыши домов, зелень садов и особенно играло на шпицах кирок.
Один лишь герцогский замок, это мрачное, типичное жилище средневековых феодалов, с его толстыми, выпуклыми, неуклюжими стенами, с его узкими, готическими окнами, с его подъемным мостом, весь полный какого-то мистического ужаса, казалось, был глубоко равнодушен в закатной улыбке великого жизнедавца. Ни один солнечный блеск не играл на темном камне.
Не веселее было и внутри замка старых Кетлеров, в котором томилась, проклиная свое царственное происхождение, Анна Иоанновна, герцогиня Курляндская.
Мрачные комнаты с готическими потолками, залы с потемневшими амбразурами окон, вой и свист ветра в старых печах навевали на нее какой-то непреодолимый страх, жуткость, робость. По ее приказанию все залы замка, лишь только, бывало, стемнеет, освещались массой свечей, вставленных в канделябры. Но даже эти канделябры навевали на нее еще больший страх.
— Не люблю я их… боюсь их… Какие-то рогатые, «когтистые» звери… — часто шептала Анна Иоанновна сама про себя, тихонько творя крестное знамение.
И в эти секунды ей с поразительной наглядностью представлялись картины тихого, безмятежного житья в богобоязненном селе Измайлове.
Матушка… сестры… странницы… «говорливые» бабы и девки… {5} Заведут, бывало: «А послухайте, царица-матушка и царевны распрекрасные, сказ про то, как явился одного раза молодчик, разудалой прынц-красавец». И Анна Иоанновна, вся охваченная жгучим порывом воспоминаний, частенько забывала о своем положении, о том, что она — герцогиня Курляндская. Она давала резкий звонок из своих «покоев», но вместо «говорливой» матушки к ней быстро входила какая-нибудь то обер-гофмейстерина, то просто — гофмейстерина. {6}
— Ваша светлость изволите звать? — на чистейшем немецком языке спрашивала вошедшая.
Вздрагивала тогда «герцогиня», недоумевающе-испуганно глядела на вошедшую и отрывисто бросала:
— Ах, нет, я не вас звала… Ступайте!
И, когда та уходила, племянница великого Петра склоняла свою голову на руки и плакала холодными, едкими слезами.
— Одна! Одна! Разве его считать?.. — проносился тоскливый шепот в комнате.
И так шли годы, долгие годы…