Бионерский ланкастер

Валерий Игнатенко

Бионерский ланкастер

(Из россказней Фрэнка-Первоглота)

Король, развалившись в запаутиненном гамаке, зычно цвиркал в прорехи отнюдь не королевских зубов. В руках у него страдала и пела блистательнейшая, двуручная (сажень-на-локоть) богатырка-пила. Королевские зубы нежно покусывали ее несокрушимые тульские зубья.

Пилу свою король любил за звук, качество стали и страдания. Он не доверял деревяшке, с помощью которой обычно делается разводка. Разводку король-маэстро всегда делал на слух и на зуб: вверх-вниз, вверх-вниз! Ля-ми, ля-ми! Зубной боли он боялся не меньше, чем

политики, но еще больше боялся король опеки досаждавших ему дятлов-рвачей: зубодеров в белых колпачках, брутов с подозрительным пурпуром на грудках. Случалось, король прятался от дятлов за елки, за тень забора, похожую, кстати сказать, на его подругу-пилу. Прятался он и за свою королевскую тень, а однажды, как гласят хроники, за удивительных красот и размеров нерукотворный памятник Королевской Малой Нужде. Неруко! (прошу заметить!) творный, формата 102х0,5 шедевр.

(В одну из люто-морозных зим, проклятый долбило покусился на Нашу храбрость непосредственно в процессе малого оправления. Король ваш скрывался от злодея за сиявшим под луной ледяным столбиком. Ползал, понимаете, вокруг своей, омонументаленной морозом несгибаемой струи, ускользал от пернатого зубодера-дятла, как какой-нибудь паршивенький революционеришко-разночинец от жандарма.)

– Ля-ми! Ля!
– маэстро бережно сдунул с очередного, неразведенного еще, зуба пилы (можно сказать, ее зуба мудрости) хроменького пятиногого муравьишку, препоручая его заботам судьбы и ящерок...
– Ми!.. Все! вдохновенная капелька пота засияла на кончике его корне плодоподобного носа. Радужная капелька отражалась в стальном зеркале певуньи, вбирая в себя верхушки сосен, небо, солнце и Отражение лица Короля в зеркале, в капле, в отражении капли в зеркале, в отражении отражения капли в зеркале капли.

– Сильно! Чудеса, да и только!
– восхитился король собой и природой, лихо сощелкивая капельку своего королевского Я в воздуха планеты.

– А ну те-ка, работяжечки-аэробики!
– так король именовал в данном случае не тех, кто пробавляется ритмической гимнастикой, а населяющие планету Земля микроорганизмы аэробной формы.
– Воспроизводите портрет вашего короля и друга! Излучайте о нем брату Юпитеру!
– И тут же, с места в карьер, он заиграл на пиле-певунье совершенно отвратную песенку, сдобривая музыку стали довольно-таки обаятельной хрипотцой:

А с Пипигриком, брат, шутки плохи!

Сила страшная в его имени.

От Пипигрика не то, что, брат, блохи,

Метагалактики могут вымереть!..

Допев до "гастрономы все оштакетить", король, как Стенька княжну, швырнул не-совсем-солистку-пилу под ноги Фрэнку-Первоглоту.

– Да, это король, - шепотом произнес Фрэнк, подивившись удали короля-маэстро.

Тот, между тем, выкусывал занозы из пальца и от этого опять же страдал.

– Экая оказия!
– сопел Король.
– Его растишь, пользу из него извлекаешь, из него, из чурбашечки, пилушке белу рученьку ладишь, а оно такие щепки под ногти всучивает!

Гамак раскачивался все сильней, и хитросплетенные паучьи узоры готовы были рассоединиться. Ветерок дооборудовал гамак шпильками-иголками с елей.

– Ай-яй-яй!
– покряхтывал король, а его мощный кулак ожесточенно вытирал слезинки обиды, скатывающиеся по лоснящимся, багровым и здоровым, как у украинской дивчины,

щекам.
– Экая оказия!

Наконец, облегченно вздохнув, ублаготворенный, он принялся ковырять хвоинкой (Цезарь кинжалом Брута) в зубах, а потом и в носу.

– Эге, любезники, вам кого?
– не прерывая своего королевского ритуала, приветствовал он друзей, обращаясь почему-то не к Фрэнку, не к Кофейнику, а к Накомарнику.

– Короля! Не иначе!
– шагнул вперед и широко расставил ноги Фрэнк, озадачив не только спрятавшегося под можжевельником ежа, но и красного бельчонка, оставляющего шелуху и мусор где попало.

– Меня зовут Король! Да здравствует Король!
– радостно приветствовал себя монарх биосферы.

– Да здравствует!..
– откликнулся весь лес.

Накомарник, прыгнув Кофейнику в ухо, шепнул:

– Из-за его живота и короны не видно.

– Ты маленький, а он в гамаке лежит, потому и не видно, - процедил сквозь зубы, как строчку текста в набор, Кофейник. И тут же, как точку (чужого, неподходящего кегля), выплюнул успевшего вцепиться в лодыжку клеща, а возможно, и трех клещей - интонация его была неубедительной...

Голова короля свисала в поисках то ли короны, то ли Квакуна. Голову короля, к радости лягушонка, оказывается, венчала не корона, а строительная каска. Лягушонок уже видел такую на открытке, которую присылали к Новому году на корабль доброжелатели. На открытке стоял мальчик в каске и укладывал кирпичи на печную трубу дома.

В двух выпуклых голубых глазах короля тут же запрыгали два изумрудных лягушонка, и Накомарник был прощен за свою невнимательность. Да и цвет куртки был самый подходящий - болотный.

– Значит, новички?

Трудиться ко мне приехали?

Строить?

Аль полюбопытствовать?

– Строить!

– Полюбопытствовать!

– Трудиться!

Откликнулось всеми голосами эхо и осталось в норах зверьков и трещинах дупел.

– А что строить?
– поспешил уточнить Кофейник, яростно отдирая застрявшую в ухе колючку.

– Простите, у вас блохи?
– не выдержал Король.
– А то есть хорошее средство: купание в горько-пряных семенах полыни.

– Нет! Спасибо! Это не блохи, это пираний...

– Пираний?.. Хе-хе-хе...
– с сомнением реагировал монарх.
– Что строить?.. Дворец!

– Лес-то сами валите?
– уважительно поинтересовался Фрэнк, битый час уже глазевший на геркулесовы стопы, обутые в окаменевшее месиво бетона, глины, опилок.

– Сам? Нет. Бионеры помогают. Какие?.. Да хотя бы вот этот.

И только тут паломники разглядели рядом с королем зверюгу.

– Это волчонок Бобби, а не ньюфаундленд, - потрепал Бобика за брыли Король.

– Он ищет газ?
– оглядел пса-волка Кофейник, отряхиваясь, как после мытья.

– Наверное, он открыл здесь газовое месторождение? Поэтому - пионер! предположил Фрэнк-Первоглот.

– Бионер, потому как бионер - дитя короля и природы!
– изрек зверюгин бог и учитель.
– Бобби сообщает нам о местах, где слишком много вредящей живому грязи.

Пес-волк ткнулся мокрой черной пуговкой в робу короля, и его усы мелко задергались в такт отбивающему чечетку хвосту. Серая, с серебринкой на концах волос, шерсть говорила о благородстве рода и о добром его предназначении.