Чтение онлайн

Тополиный пух, сбиваясь в комки, катился по мостовой, а кое-где покрывал землю драным ватным одеялом и немного походил на снег. Снег… Снег и красные пятна на снегу, красные пятна и черная гарь, следы ужасных зверей… Леночка опять потерла лоб, отгоняя беспокойную мысль, пробежала мимо ряда кустов персидской сирени с бурыми засохшими кисточками и распахнула противно скрипнувшую калитку.

Конечно, всех остальных детей уже разобрали по домам. Только Машка, трогательная, в желтом, как одуванчик, платье и желтом платочке, копалась в песочнице под грибком-мухомором. Марья Владимировна стояла рядом, сердито

притопывая ногой. Ее крашеные рыжие волосы, собранные в узел, сбились на сторону, а на светлой кофточке виднелось большое серо-зеленое пятно.

– Извините, – привычно забормотала Леночка. – Извините, бога ради, мне срочно надо было сдавать заказ, а дома проблемы с сеткой.

Марья Владимировна фыркнула и, так и не сказав ни слова, развернулась и деревянной походкой пошагала к длинному двухэтажному зданию детсада.

– А у вас пятно… – тихо договорила Леночка, но женщина не услышала или не обратила внимания.

Машка подняла голову. За лето она ничуть не загорела, и Леночка снова подумала, что надо растормошить Андрюшу, вывезти ребенка на море, а то вон какая бледненькая… Она протянула руку и сказала:

– Муренок, пойдем домой.

– Сейчас.

Машка снова сосредоточенно зарылась в песок, ковыряя его маленькой красной лопаткой.

– Что ты там ищешь?

– Папу, – тихо ответила дочка.

Леночка всплеснула руками:

– Папу, горе мое луковое. Папа у нас на работе пропадает. Вот придет, я ему скажу, что родная дочь его уже в песочнице ищет.

Машка упрямо покачала головой:

– Папа там. Днем ему плохо. Ночью он может говорить со мной. Мама, пожалуйста, можно я тут на ночь останусь.

Леночка без слов схватила дочку за руку, вырвала у нее лопатку, отряхнула желтое платьице от песка и потащила Машку к калитке. Та шла покорно, без истерики, только волочила ноги и постоянно оглядывалась на вырытую в песке ямку, как будто и вправду верила, что там ее папа.

– Уберите винтовку, – попросил Тезей. – Здесь нам ничто не угрожает.

Хантер хмыкнул, но послушно закинул на плечо крупнокалиберную винтовку «Вепрь» – и вытащил метательный нож.

С земли город выглядел не так невинно, как с высоты. Многие здания были разрушены, по уцелевшим прошелся огонь, и виднелись щербины от выстрелов. Тротуар взломан, словно сквозь него пробивались корни неведомых растений, и разбит танковыми гусеницами. В красном свете заката горели редкие уцелевшие стекла. Ни зверей, ни людей на улицах не было видно, лишь черным крестом завис в небе ворон Хантера, перешедший в автоматический режим. Слабо пахло гарью и тлением и сильнее – мерзким дрожжевым духом реки.

Первого человека они встретили, уже пройдя несколько кварталов. В бывшем бурно разросшемся парке с вымощенными плитами дорожками и неработающими фонтанчиками послышался прерывистый шум. Хантер мгновенно скользнул в тень тополей и лип – лес был ему привычней города. Тезей замедлил шаги и, прищурившись, вгляделся в сгущавшиеся беловатые сумерки. Ночь наступала здесь быстро, как на юге. Только что верхушки зданий золотил закат, а теперь бах – и почти ночь, белесая, как брюхо дохлой рыбины. Когда-то здесь светили фонари, но теперь они черными покосившимися прутами торчали по обе стороны от дорожки, сливаясь с деревьями парка.

Впереди

шагало какое-то существо и что-то за собой волокло. То, что волочилось, и издавало грохот. Тезей пригляделся. Это была старая, драная продуктовая сумка на колесах – с такими бабки ходили на рынок и в магазины во времена его детства. Тезей чуть не расхохотался от облегчения. Бабка, обычная бабка ковыляла по парку, бабка в теплом не по погоде пальто и разбитых – то ли сапогах, то ли валенках. Сгорбившись, она упрямо семенила в темноту.

– Контакт третьего рода, – пробормотал себе под нос Тезей и ускорил шаги.

Ему хотелось расспросить местную. Возможно, эта женщина помнила его еще школьником…

«Скажите, как вы пережили нашествие химер? Как существуете в городе, отрезанном от мира рекой из омний? И, самое главное, что удерживает эту реку на месте, не дает ей выплеснуться на городские улицы и сожрать все: деревья парка, и вашу сумку с продуктами, и вас…»

Конечно, спрашивать надо было не так, – вполне возможно, женщина выжила из ума и ничего не соображала.

– Эй! – окликнул ее Тезей, поспешая за старухой.

Та не остановилась и не замедлила шага. Может, не расслышала? Сойдя с разбитых плит на мокрую от вечерней росы траву, Тезей пошел быстрее. Он с трудом удерживался от того, чтобы побежать, но не хотелось пугать старушенцию.

Обогнав ее, он вышел на дорожку у следующего фонаря, преграждая старухе путь.

– Эй, как вас там…

Грохот тележки смолк. Женщина остановилась и медленно подняла обвязанную черным вдовьим платком голову. Лица под платком не было. В сером сумеречном свете там копошилась вязкая серо-зеленая масса. Тяжелые капли падали на пальто, стекали струйками, как размазавшееся голубиное дерьмо. В нос ударил резкий запах дрожжей. Старуха вытянула дрожащую руку…

– А-а! – вскрикнул Тезей, отшатываясь.

Бабка деревянно шагнула к нему, оплывая, теряя форму. За ее драповым плечом нарисовался силуэт Хантера. Охотник вскидывал к плечу винтовку.

– Нет! – вскрикнул биолог, прикрывая лицо руками и уже зная, что остановить Хантера не успеет.

Грохнул выстрел. Темный куль, окончательно утративший сходство с человеком, грохнулся на плиты дорожки. Продуктовая сумка, заскрипев колесиками, покатилась куда-то в темноту. А Тезея окатило тепловатыми, кисло пахнущими брызгами. Тезей знал, что для него они безопасны, – но все же, взвыв, принялся отчаянно трясти руками и скрести кожу, пытаясь стереть, смыть, содрать…

…Он не знал, сколько дней, недель или месяцев провел за плексигласом, – скорее, все же недель, потому что первая волна химер ударила по Пущино в январе, а Вечерский появился раньше.

В тот дикий хор, что звучал в мозгу Дмитрия днем и ночью и из-за которого хотелось разбить себе голову о прозрачные стены, влилась новая нота. Всего лишь еще одно сердцебиение, голос еще одной крови, недовольный перестук эритроцитов и тромбоцитов в слишком быстром потоке… слишком, неестественно быстром. Это сердце билось намного чаще, чем положено человеческому, а в клеточных ядрах происходила странная, лихорадочная работа: нити ДНК непрерывно менялись и перестраивались, никак не приходя в равновесие. Нота прозвучала диссонансом в общем звучании, и Дмитрий поднял голову.