Биг-бит
Шрифт:
Это был весомый аргумент. Обыватель, каким, безусловно, являлся Пол, хотел всю жизнь сидеть в музыкальной студии номер 2 и сочинять свои шлягеры, а на мироздание ему было наплевать.
Леннон боялся задать себе вопрос, каким образом его внутренняя тяга к деструкции и разбою может совмещаться с борьбой за мир, но жена сказала, что сейчас нужно бороться за мир, и он поверил. В этом хотя бы было какое-то разнообразие, а пролетарский марш, в конце концов, не слишком отличается от рок-н-ролльного квадрата.
— Такая же лажа! — сказал
Ему понравилось его «днище», которое он прикинул на «Стейнвее», понравилось именно своей бескорыстностью и полной глупостью. Запомнив аккорды, он открыл жалюзи и выглянул в окно.
Широкое каменное крыльцо и лестница, уходящая вниз, к лужайке и газону. Выцветшая короткостриженная трава, напоминающая об августе. Чайные розы на длинных стеблях и вдалеке — столетние дубы, за которыми синеет рукотворное озеро. По лужайке идет шофер Энтони, толкая в спину…
Леннон протер халатом свои круглые очки с затемненными стеклами и вновь нахлобучил их на сухощавый, как у птицы, нос.
В самом деле, Энтони шел не один. Он толкал в спину какого-то юного паренька в овчинном зипуне со свалявшимися черными волосами и в странных хлопчатобумажных штанах неопределенного цвета. Не джинсы, не брюки, а черт знает что.
— Наркот, — сразу же понял Джон. — Даже в Аскотте от них нельзя укрыться!
Переезжая в пригород для богатых, он тешил себя мыслью, что опухшие фанаты-люмпены с глазами, подернутыми ряской, нескоро его найдут. И этот, видимо, был первый, кто раскусил хитрый план и явился в Титтерхерст во всем своем великолепии — зипуне с мороза и черт его знает в каких хлопчатобумажных штанах.
«На что он рассчитывает? — подумал Леннон. — Что я предстану перед ним подобно грому и молнии?»
Ему вдруг очень захотелось предстать если не молнией, то хотя бы ветром. Вообще-то на подобные аттракционы был горазд Буга-Мака, — тому ничего не стоило подойти к обалдевшему поклоннику, пожать ему руку и отрекомендоваться: «Стейнвей!». Леннон же считал такие шутки дешевым популизмом и сам предпочитал смотреть на мир из-за стекла своего двухместного «роллс-ройса». Но коли они с Йоко решили бороться за мир, то почему бы не выйти к народу и не сказать ему все как есть, про мир, про то, что наркотики принимать вредно, а носить такие грязно-синие штаны позорно?
«Спортсмены такие носят! — пришло в голову. — Это же тренировочные штаны!»
Запахнув на груди махровый халат, Джон спустился по лестнице и вышел на каменное крыльцо дома. Взгляд Леннона стал строг и непреклонен, как у его волевой тетушки, приютившей мальчика много лет назад, когда того бросила мать. Понимая, что может выглядеть комично, Леннон решил сыграть и на этом. Больше всего в жизни он опасался напыщенности, подозревая в ней прибежище для подлецов.
Увидев властелина своих грез, причем в неглиже, наркот от ужаса поскользнулся и шмякнулся бы на землю, если бы Энтони не поддержал его за руку. Парнишка
— Зачем ты сюда пришел? — строго сказал Леннон. — Иди домой к родителям, к папе с мамой и сестре-зануде! У тебя ведь есть сестра-зануда?
Прыщавое лицо подростка осветила улыбка полного идиота.
— Я дам тебе автограф, только проваливай! Дай ручку! — приказал Леннон шоферу Энтони.
— Ручка без надобности. Он все равно ничего не понимает, — сказал тот.
— Дебил, как я? — обрадовался Джон.
— Я нашел его около гаража. Тут, мистер Леннон, назревает международный скандал!
— Что скандального в дебилизме? — не понял Джон, поеживаясь в своем халате от утреннего холодка. — Хочешь, — обратился он к подростку, — я отведу тебя в Букингемский дворец? Там все такие!
— Я… — пробормотал мальчик, неожиданно кланяясь Леннону в ноги.
— Немец! — догадался Джон. — Если ты — немец, то говори не «я», а «яволь, майн фюрер»! — и Джон выбросил правую руку в фашистском приветствии.
— Похоже, что он- из России, — выдохнул шофер.
— Фром Раша, — подтвердил наркот.
— Да ладно, — зевнул Леннон, не поверив. Ему вдруг снова захотелось спать. — Чем докажешь?
— Фром Раша виз лав, — с трудом выговорил подросток название популярного фильма, которого не видел.
Вытащил что-то из кармана своего зипуна и вложил в руку Джону.
Тот поглядел на свою ладонь. В ней лежала красная октябрятская звездочка с маленьким Володей Ульяновым в центре.
— Советы… — ошарашенно пробормотал Леннон. — Толстой!
Услышав знакомое слово, подросток истово затряс головой, рискуя свернуть ее с резьбы.
— У нас есть под рукой переводчик?
— Откуда? — удивился шофер. — Я думаю, парня нужно отвести в русское посольство!
— Йоко! — пришло в голову Джону. — Она должна знать!
Во всех затруднительных случаях он теперь обращался к своей жене, веря в ее энциклопедические познания, потому что она несколько лет вращалась в нью-йоркской богеме и даже хлопнула однажды Энди Уорхола по спине.
— Провести его в дом или пусть тут стоит? — спросил шофер.
— Проведи, но дальше прихожей не пускай. Мои пластинки знаешь? поинтересовался Джон на всякий случай.
— Рекордз? — ухватил подросток знакомое слово из прозвучавшего вопроса. — Иес. Мэни. «Секси сэди», «Дир прюденс», — произнес он названия известных ленноновских песен.
— Ладно, — успокоился Джон. — Подожди пять минут.
Нацепив на халат подаренную звезду с Володей Ульяновым в центре, он вошел в дом и поднялся в спальню.
— Кажется, у нас сенсация, — сообщил он жене. — Паломник из России. И показал на пришпиленный к халату значок.
Йоко смотрела с кровати, не моргая.
— Я вот что подумал, — пробормотал Леннон, слегка смутившись от ее пристального взгляда. — Может, ты знаешь русский хоть немного?