Чтение онлайн

Но зачем ей это нужно, вот вопрос. Неужели Тамара мстит за те неосторожные слова, сорвавшиеся недавно с его губ? Она была потрясена, ничего не скажешь. Или обиделась на милую шутку, которую он разыграл с участием одного из ее ребятишек-студийцев на глазах всего народа? Или виновата ее злопамятность? Неужели не простила за старое?

Да… У Глеба Чужанина имелись все основания предполагать, что обида, затаенная на него Тамарой, так и не прошла, хуже того – никогда не пройдет. И это плохо, очень плохо, дорогие товарищи, потому что такого врага, как Тамара, не пожелаешь

и лютому врагу. И даже невольный каламбур не смог развеселить Чужанина.

Алёна проснулась от звона под окошком.

Мгновение темноты в сознании: где она, что с ней, чья это комнатушка с тяжелым гардеробом, шаткой этажеркой и колченогим столом, застеленным кружевной скатеркою, с белыми коротенькими занавесочками на окне? Как она попала сюда из насквозь продутой кондиционером просторной спальни с портретом иорданского короля на стене? Снова снился Амман, Фейруз склонялась над Алёной, протягивая мерзко-розовые ладони, и Фаина Павловна почему-то была здесь же, она что-то говорила Фейруз, улыбаясь, как сообщница, а из ее горла вдруг вырвались дребезжащие трели…

Слава богу, слава богу, это только сон!

Алёна слегка раздернула жесткие от крахмала занавески, подняла голову над теткиными бордовыми глоксиниями – и сонно улыбнулась: Липка приехала. Ну конечно, кто еще будет так трезвонить?

– Ты чего людей будишь ни свет ни заря?

– Неужели? – хихикнула Липка, снова нажимая на звонок. – Кроме тебя одной на всем божьем свете и не спит никто. Вставай, седьмой час!

Липкина щербатенькая улыбка сияла свежестью. Веснушчатое личико, окруженное туго застегнутым под подбородком покрывалом, увенчанным клобуком, так и лучилось радостью жизни. Молоденькая монашенка опиралась одной ногой в расшлепанной черной туфельке в землю, придерживая обшарпанный велосипед. Если сестра Олимпиада из Выксунской обители и мечтала о чем-нибудь в жизни, кроме, понятно, божественных видений и райского блаженства за гробом, то о новом велосипеде…

«А вот прямо сегодня пойти с ней в универмаг и купить велосипед! – мелькнуло в голове Алёны. – Деньги вроде еще остались какие-то. Хотя нет, надо сперва у матушки Февронии спросить, как та посмотрит».

Она все время забывает: в монастыре ничего не делается без матушкина соизволения. Так было всегда… так будет всегда. И чем скорей Алёна к этому привыкнет, тем будет лучше для нее же.

– Седьмой час, говоришь? – Алёна потянулась. – Ну и ну-у… Что ж меня тетя Катя не будит?

– Твоя тетя Катя давно уже в коровнике. Говорит, не раз принималась тебя будить, да ты не слышишь ничего. Меня вот послала.

Липкина рука снова легла на звонок, и Алёна так и подскочила на кровати:

– Все, все, угомонись, встаю!

Она выскочила из постели и принялась заправлять ее. Липка тем временем прислонила велосипед к стене, подошла к самому окошку и положила локти на подоконник, с интересом разглядывая Алёну:

– Ух ты, ну и сорочица! Грех, грех!

«Сорочица», ночная рубашка, была, на взгляд Алёны, довольно незатейлива. Ну, может, кружева многовато да спина слишком

щедро оголена, однако, с точки зрения сестры Олимпиады, спавшей всю жизнь в суровых рубахах под горлышко и с рукавами, это был, конечно, верх соблазна.

Эх, Липка, видела бы ты «сорочицы» Инги! Вот чему обзавидовались бы блудницы вавилонские!

Воспоминание о сестре было темным облачком, на миг затмившим ясный утренний горизонт. Липка сразу почувствовала настроение подружки:

– Чего отуманилась? – И сама себе ответила: – А как не отуманишься, когда встала, лба не перекрестив?

Алёна склонилась под иконкой. Может, это самовнушение, но и впрямь полегче стало. Лукаво оглянулась через плечо:

– Теперь можно умываться, матушка-наставница?

Липка довольно хихикнула. Вот еще одна мечта… но это не скоро, когда-нибудь, через много-много лет!

– Тебе тетка завтрак велела съесть до крошечки. Молоко и творожок. А то говорит, тощая ты – страх. А по-моему, ничего!

Алёна вяло улыбнулась. Молоко и творожок… Ладно, бог с ним, с творожком, но начинать день с молока хорошо только в идиллических рассказах о деревенской жизни. Сразу разболится желудок, а главное, ей нужна чашка крепчайшего кофе, чтобы прийти в себя. Иначе уже через полчаса снова потянет в сон – она же гипотоник, у нее давление настолько пониженное, что без кофе Алёна жизни себе не мыслит.

Нет, грех, грех, соблазн… С мыслями о кофе придется прощаться, как и со многим другим. Хоть и милостива, снисходительна матушка Феврония, вон, позволяет сестрам не только выходить за стены обители и с мирянами общаться запросто – даже на велосипедах гонять, но утреннего кофе в келье не потерпит.

Но пока Алёна еще не порхнула под крылышко матушки Февронии. И у нее есть непочатая баночка «Нескафе Голд»…

Сразу повеселев, она махнула рукой Липке:

– Входи! Как насчет творожка с молочком?

Через полчаса они вышли из дому, вполне довольные жизнью. Липка трапезничала второй раз за утро, но аппетит у нее был отменный. От творожка и молочка остались только воспоминания. Алёна почистила зубы, но все еще чувствовала во рту жизнетворящий вкус кофе. Двух чашек ей хватит, чтобы продержаться до обеда, а там надо будет опять как-то исхитриться согрешить…

От теткиного дома до обители было рукой подать. Если бы подруги взгромоздились на велосипед вдвоем, это для него плохо бы кончилось, поэтому пошли пешком, ведя технику «в поводу».

Длинное платье путалось в ногах. Этому темно-синему сатиновому платью было лет тридцать, не меньше. Хороший индийский материал – ничуточки не полинял, не выгорел с тех пор, как его сшила для себя Алёнина мама. Она когда-то тоже собиралась стать послушницей: чуть не все они, живущие вблизи от обители, помышляли об этом, по молодым-то годам! Вот и платьице себе пошила соответственное – смиряющее плоть. И поди ж ты: один только раз его и надела. В тот же день по каким-то делам занесло в Выксу молодого врача Дмитрия Васнецова – и этот день переменил навсегда жизнь и его, и несостоявшейся послушницы Лиды. Ну ничего, платью все-таки предстоит сыграть свою роль!