Без выбора
Шрифт:
Закинул удочку - хариус. Закинул еще раз - в точь такой же. Минут через десять рыбалка потеряла всякий смысл. Когда вернулся в барак-едалище, все были навеселе, но в меру. Поторопил - впереди высоченное горное плато, время полдень. Тут все заторопились. Летчики кинулись загружаться дармовой харюзятиной.
Демонстрируя профессионализм, умудрились взлететь на встречном ветре с пятидесяти метров и, набрав высоту, ринулись в тофаларские туманы.
Увы - бесполезно. И так, и этак пытались облетать многокилометровые сгустки грозовой мокроты - все напрасно. Тофалария не пропускала нас, и я был в
Снова привязанный на сто ладов, сидел я теперь у раскрытой двери самолета, болтал ногами, а парни, уйдя на высоту полтораста метров, катали меня по моим нижнеудинским местам: над рекой Удой, над известным водопадом, куда каждой весной приходят выпускники школы и расписываются на скалах... И свою фамилию двадцатипятилетней давности исполнения я увидел на том самом бреющем...
Восторгом моим зараженные, парни свернули на юг, достигли той самой Бирюсы, которую воспела когда-то Пахмутова, вошли в каньон и летели так, что вершины скал были над нами, а под нами истинная синь Бирюсы, еще не изуродованная драгами... Дальше-то именно так, но туда мы не полетели.
Теперь я знал, как смотрится Земля с так называемого птичьего полета, и это смотрение ни с чем не сравнимо...
Пусть пачки гадостей расскажет мне кто-нибудь об Илье Глазунове и Василии Захарченко - мимо уха! Потому что когда через три года я снова окажусь в клетке без выхода, когда в оставшуюся жизнь не останется ни малейшего просвета, даже вроде щели в чердаке, тогда я буду сражаться с обреченностью воспоминаниями о моих птичьих полетах над своей Сибирью. И мне никак не забыть, кому я обязан этим праздником души, этим великим счастьем сидеть, свесив ноги, в самолетике, а самолетику - лететь туда, куда просится душа, наполненная самым праведным хмелем, каковой только известен человеку.
В Иркутске совершенно случайно познакомился я с Татьяной Хомутовой, самой сердитой ведущей иркутского телевидения. Потрошила чиновников, с чинами не считаясь. Идеей спасения Тофаларского кедровника увлечь ее удалось без труда. И в Нижнеудинск повторно я уже ехал с воинствующей телегруппой. Но там меня поджидал сюрприз.
Тот самый газовый пистолет, что подарил мне Глазунов для личной безопасности и каковой в общем-то оказался без надобности, однажды, уходя по делам, оставил я под подушкой в гостинице. Бдительная уборщица номера, случайно нащупав, сообщила, куда следует.
И в итоге, когда телегруппа, как это положено по правилам общения прессы с местными властями, выкатилась из кабинета, лица у всех были банного отсвета. Секретарь райкома поведал им, что днями раньше слонялся по Нижнеудинску, по всей вероятности, шпион, без соответствующих санкций снимал с самолета разные территории, интересовался Тофаларией, где якобы имеются секретные объекты, и теперь разыскивается органами в поте лица этих самых органов. В Тофаларию ввели пропуска, каковые и надо сперва раздобыть телегруппе, прежде чем подыскивать самолет, который еще неизвестно когда полетит, поскольку метеосводки пессимистичны...
Пришлось всей хомутовской команде пересказывать
Глядя на меня чистыми, светлыми глазами Добрыни Никитича, подполковник отвечал:
– Даю вам честное слово, Леонид Иванович, что впервые от вас слышу вашу фамилию, А что до шпионов, то уж извините, мало ли что в народе говорят... По паспорту москвич... Если не секрет, к нам по каким делам пожаловали?
– Пожаловал, - отвечаю, - с единственной целью перевести тофаларские кедрачи в ведение лесхоза с дальнейшим прицелом организации заповедника на месте последнего в Сибири топором не тронутого миллионогектарного кедровника.
– Так ведь замечательное дело, - согласился подполковник, - как говорится, Бог в помощь.
– А пропуска, - спрашиваю, - это по линии Божьей помощи или чьей-то другой?
– О чем вы говорите, Леонид Иванович, - подключается к разговору присутствующий тут же капитан, глядя на меня преданными глазами Алеши Поповича.
– Я сам только позавчера прилетел из Тофаларии по пропуску.
– Тогда если я не шпион, а совсем наоборот, то и мне можно получить пропуск?
– Конечно, - с готовностью отвечает подполковник.
– В райисполкоме... заявочку... Могу даже позвонить, походатайствовать...
И действительно звонит, только никто не отвечает. Обеденный перерыв, надо понимать...
Оба провожают меня истинно любящими глазами. И мой опыт говорит мне: любимых долго на свободе не держат. Нахожу в Нижнеудинске "дно" и оседаю там до возвращения из Тофаларии телегруппы - сценарий-то мой и интерес... он тоже мой...
"Дно" оказывается ненадежным, и я поспешно товарняком рву в Иркутск, оттуда в Слюдянку, а в Слюдянке сразу же просекаю самый обычный "хвост". У меня только одна компра - дурацкий газовый пистолет. Оторвавшись от "хвоста", упаковав пистолет в полиэтилен, закапываю на ближайшей лесистой сопке и спокойно, не оглядываясь на "хвостов", еду в Иркутск к родственникам, куда со дня на день должны приехать жена с зятем.
Через день вместе с ними в квартиру вваливается целая бригада в форме и без. Форма, естественно, милицейская, но "своего" я вычисляю без затруднений - он самый вежливый и самый молчаливый.
Смешней некуда: у моего дяди, коммуниста и бывшего "чоновца", на дне предряхлого сундука находят пулеметную ленту, от и до набитую патронами для мусинской винтовки, а также для пулемета "Максим", а также для пулемета Дегтярева. Но времена не те, не расстрельные. Дядя только руками разводит, оперативник же, патроны пересчитав добросовестно, упаковывает ленту в спецмешок для вещдоков. Но лента - не вещдок. Тот, вежливый, предъявляет мне основание для обыска: некто добропорядочный гражданин сообщает родным органам, что у Бородина Леонида Ивановича имеется боевой пистолет, каковой мне и предлагается сдать добровольно.