Чтение онлайн

Не факт, что у меня больное сердце, скорее сказывается общая дохлость и нетренированность организма, но звоночек так себе, не радостный. От крепкого чая, а?!

— Спасибо, Глафира, — говорю служанке, вставая из-за стола, — очень вкусно.

— Скажите тоже, Алексей Юрьевич, — засмущалась та, видимо, непривычная даже к таким незамысловатым проявлениям благодарности, — ежели к чему охота будет, вы уж только скажите!

— Непременно, — подтверждаю договор и удаляюсь из бабьего царства к себе.

Одеваюсь быстро — собственно, у меня есть только гимназический костюм, купленный на вырост в позатом году уже подержанным, и

«Тот, другой!»

«Другой костюм», это собственно бриджи, купленные в том году по случаю у старьёвщика, лёгкая курточка, джемпер и несколько рубах. Небогато, да… но это специфика времени, и отчасти — сословия.

Гимназист обязан носить форменную одежду во всякое время! Летом, на даче… не суть. Обязан.

Правило это, разумеется, нарушается повсеместно, и прежде всего летом. Гимназическая форма на даче считается чем-то наподобие торжественного костюма, а в обычное время детей одевают не столь официально.

Семейство Пыжовых на лето остаётся в городе, так что «Тот, другой» костюм я выгулял ровно один раз, попался в нём педелю и благополучно повесил в шкаф на радость моли. До сего дня он был скорее неким символом вольной жизни, а сейчас я не без трепета одел его, предвкушая Приключения. Дачи… ха!

У меня ещё Москва не исследована! А главное — никаких больше педелей, Кондуитов и вечной опаски всего и вся!

Взяв ключи, я вышел из дому, вдохнул полной грудью пахнущий сиренью летний воздух, и засмеялся негромко. Впереди меня ждёт огромное, бесконечное лето…

… и все попаданческие проблемы могут подождать!

Не знаю, было ли это сатори [18] или что другое, но в эти бесконечные мгновения я многое понял и осознал. Не разумом, нет… но с моих плеч будто свалился невидимый, но тяжкий груз и стало необыкновенно легко жить, дышать, думать…

Прекрасно понимаю, что потом это уйдёт и останется лишь воспоминание, лишь смутное ощущение осознания собственного Я, но… разве этого мало? Эти мгновения дали мне больше, чем десятки и сотни походов к психологу.

Сатори, катарсис [19] … неважно! Я принял эту реальность, и она приняла меня. Это не значит, что я внезапно вжился в это время, пророс корнями в почву религии, истории, сословного общества и мироощущения. Вот уж нет!

Мне по-прежнему не нравится это время, и я многое бы отдал за то, чтобы вернуться домой. Но реальность больше не выталкивает меня как чужеродный организм. Казалось бы… ан нет, не мелочь, совсем не мелочь.

А всего-то — экстернат! Маленький камешек, сдвинувший большую лавину. Возможность жить, дышать, существовать, не будучи постоянно затянутым в наглухо застёгнутый мундир — как буквально, так и фигурально.

Если

бы не экстернат… не знаю. Вот честно, не знаю. Я достаточно здравомыслящий человек, и прекрасно понимаю, что бытие беспризорником в этих реалиях может быть горше смерти. А попытка убежать от действительности, спрятавшись в трюме парохода, плывущего в Южную Америку, немногим лучше, если вообще чем-то лучше.

Но и жить так, как жил, я был уже не в состоянии. В принципе. А сейчас…

… я стоял с ключами в руках и по-новому глядел на наш маленький, ничем не примечательный дворик. Они ни капли не изменился, но здесь и сейчас всё выглядит так, будто я нахожусь в картине великого художника. По-прежнему маленький и грязноватый, несмотря на ленивые усилия дворника, но шедевр!

Зная прекрасно, что где находится, и помня каждую дырочку от сучка в подгнившей доске угольного сарая, я тем не менее не пожалел времени и обошёл двор. Не изменилось ровным счётом ничего, но как же это, давным-давно знакомое, стало вдруг выпуклым, живописным и необыкновенно интересным!

А все эти греющиеся на лавочках старики, бабы с помойными вёдрами, играющие во дворе сопливые ребятишки стали вдруг почти родными…

… так что заметив косящуюся на меня тётку Марьяну, я только засмеялся. Не смутился и не обиделся, как было прежде, а просто засмеялся и кивнул.

— День-то какой, а?! — весело спросил я её, улыбаясь так солнечно, что наверное, на эти короткие секунды стал почти обаятельным.

— И правда… — не удержалась от улыбки женщина и подняла глаза к пронзительно голубому небу с редкими барашками белоснежных облаков, а потом посмотрела на колыхаемые лёгким ветерком ветви старой берёзы, покрытые молодой, ярко-зелёной листвой, не успевшей ещё задубеть, и улыбнулась ещё раз.

Переглянувшись как люди, посвящённые в какую-то увлекательную тайну, мы улыбнулись друг другу ещё и раз…

… и тётка Марьяна осталась в маленьком дворике возиться по хозяйству, а я пошёл дальше.

Интересного вокруг — хоть разорвись!

Одна часть меня требует непременно отправиться на Чистые пруды, прямо-таки пылая от желания с разбегу окунуться воду и плескаться бездумно, не заботясь ничем, пока не посинею от холода. А потом, отогревшись — снова, и снова… пока не напомнит о себе подведённый от голода живот.

Другая часть меня, более взрослая, изнывает от желания побродить по старым улочкам Москвы, не тронутым Гражданской и последующей Разрухой, пятилетними планами большевиков и последующими преобразованиями, которые (сугубо мо моему личному мнению!) сделали город только хуже.

Чистые пруды начали было побеждать, и я прямо-таки кожей ощутил ласковую прохладу воды с едва заметным запахом ряски. Но вспомнилось, что место это предназначено для гуляний, и хотя мальчишки, разумеется, плюют на все запреты и гоняющих их городовых. Есть ещё несколько жирных «Но».

Во-первых, Чистые пруды не оборудованы местами для купания, и мальчишки, плескающиеся там, принадлежат к низшим сословиям. Не то чтобы это было таким уж жестоким уроном дворянской чести…

Во-вторых (а для меня, пожалуй, и во-первых), в таких местах кучкуются компаниями. Побить, может быть, и не побьют, а вот зло подшутить, спрятав одежду в кустах или вовсе на дереве, это запросто! А бегать по кустам, прикрывая срам ладошкой и лопухами… вот здесь уже — урон для любой чести!