Без семи праведников...
Шрифт:
Несчастный случай с Соларентани, хоть и оправдывал предвидение Альдобрандо Даноли, огорчил его до слёз. Участь несчастного, обречённого на неподвижность, ужасала. Он предложил себя в сиделки, проводил ночи у одра Флавио, и тот не возражал, присутствие Даноли успокаивало его. Альдобрандо не удивлялся тому, что Портофино заходил лишь раз в день, сообщая уже пришедшему в себя Соларентани, что неизменно молится о его здравии. Не удивлялся он и злости мессира ди Грандони, навещавшего покалеченного дважды в день, приносившего фрукты, но при этом не проронившего недужному ни единого слова. Даноли знал, что от непорочных не дождаться снисходительности к пороку.
Но
— Не вижу, где ты ошибся. Добро бы, он не знал о слове Божьем…
— Я мало вразумлял его.
— Не слово, а несчастье — учитель глупцов. Мертвеца не рассмешишь, глупца не научишь.
— Но я должен был внимательнее следить за ним.
— Ты бы ещё застегнул на нём пояс целомудрия! Прав Иезекииль, «в нечистоте твоей такая мерзость, что, сколько Я ни чищу тебя, ты все нечист и не очистишься, доколе ярости Моей не утолю над тобою. Это придёт — не отменю и не пощажу, и не помилую. По путям твоим и по делам твоим будут судить тебя…»
— Но неужели душа его грязнее души Альбани?
— Господь охотнее терпит тех, кто Его вовсе отрицает, чем тех, кто Его компрометирует. Полно, — взъярился Песте, видя, что глаза Портофино наливаются слезами. Этого он видеть не мог. — К черту мерзавца! Даст Бог — полежит пару десятков лет — вразумится. Прекрати! — Грандони тисками пальцев сжал плечо Лелио и продолжил внушительно и безмятежно, — я заказал Бонелло морского чёрта. Будешь?
Портофино вздохнул, опустил голову и кивнул. Тяжёлые капли слёз упали на рясу и слились с ней. Лелио радовало, что от Чумы не прозвучало слов упрёка, он знал, что Песте не пощадил бы его, если бы считал виновным. Грандони высказал только то, что думал.
…Сам Соларентани вспомнил произошедшее — точнее, оно медленно проступило по мозаичным крошечным кусочкам и в конце концов сложилось в целостную картинку. Он был духовником Илларии Манчини и теперь, памятуя прошлый неудачный опыт, вёл себя гораздо осмотрительнее.
Иллария, девица средних лет, не отличалась ни красотой, ни рассудительностью, однако её мать, особа весьма строгих правил, никогда не позволила бы дочери запятнать семейное имя. Но в начале года синьора Манчини скончалась, и теперь Иллария оказалась предоставлена самой себе. Она заметила ухаживания Пьетро Альбани, но слишком много знала о нём. Мать называла его человеком без чести, но это не остановило бы девицу, если бы мессир Альбани имел счастье понравиться ей. Но он не понравился, сердце старой девы пленил молодой Флавио Соларентани, на исповеди он признался ей в пылком чувстве. После этого для Илларии не существовало ничего — она едва заметила убийство Черубины Верджилези, не обратила никакого внимания на гибель постельничего.
Сам Флавио решил, что наилучшим временем первого свидания будет тот вечер, когда Портофино не будет в замке: Флавио боялся отца Аурелиано. Но тут на турнире он услышал об убийстве и решил, что лучшего времени не сыскать: Портофино при нём сказал Грандони, что останется после ужина у него, и Соларентани сумел незаметно встретиться в коридоре с Илларией и сообщить, что сегодня навестит её. Он не знал, что в нише портала прятался Пьетро Альбани, исполняя приказ д'Альвеллы
Теперь Пьетро взъярился. Он понял, почему девица воротила от него нос, и в голове мессира Альбани возник изощрённый план: явиться к Илларии под видом Соларентани. Всё, что было нужно — на время устранить священника. Пьетро это и сделал, сообщив Тристано д'Альвелле, что имеет сведения от челяди, что в замке во время турнира видели Соларентани: пока разберутся, что к чему — сам он уже будет у Манчини, свидание было назначено в полночь.
Увы, Тристано д'Альвелла не принял его слова о своём родственнике всерьёз, тем более, что Аурелиано Портофино и Ладзаро Альмереджи в один голос заверили его, что Флавио Соларентани с турнира не отлучался. Д'Альвелла и сам помнил, что каноник не вставал со своего места. Таким образом, Флавио был задержан допросом только на четверть часа, и в четверть первого уже прокрался к Илларии. Но мессир Альбани на полчаса опередил его и уже покидал покои фрейлины.
Соперники в кромешной темноте столкнулись нос к носу. Дальнейшее произошло молниеносно: потасовки не было, Пьетро Альбани просто ринулся к перилам, намереваясь удрать, ибо его в коридоре уже ничего не задерживало, а Соларентани испугался чёрной тени, решив, что его всё же выследил Портофино, и тоже метнулся к выходу. Альбани налетел на него, зацепился за полу его плаща, ненароком потянул за собой через перила, сам приземлился рядом и, не беспокоясь о поверженном сопернике, удрал.
Альбани ждал возвращения священника около домовой церкви больше получаса, потом осторожно вернулся в портал и увидел лежащего без чувств Соларентани. Теперь Альбани испугался. Умысла на убийство у него не было, и гибель Соларентани была ему вовсе не нужна. Он понимал, что в замке полно шпионов, и не надеялся, что приключение с Соларентани удастся скрыть. А если последствия падения окажутся серьёзны — Тристано д'Альвелла этого ему не простит. Чертыхаясь, Пьетро решил, что, пока не уляжется суета, разумнее побыть вдали от замка.
Бениамино ди Бертацци пока не решился сказать Флавио Соларентани об угрожающей ему неподвижности. Ни слова не проронил и Даноли. Не сказал ему этого и д'Альвелла. Молчал и Грандони. В итоге эти скорбные слова Флавио услышал от Портофино. Тот быстро сумел преодолеть приступ слабости и уже полчаса спустя спокойно уплетал с дружком Чумой аппетитнейшие куски жареного морского чёрта.
Когда Соларентани попытался заговорить с отцом Аурелиано, бормоча что-то о своей вине перед ним, инквизитор любезно успокоил его: какова бы ни была его вина — он уже наказан, худшего приговора и он, Портофино, ему не вынес бы. Старая же максима гласит: «дважды за одно и то же наказывать нельзя». Флавио обречён лежать на одре до конца дней своих — и уже тем сохранить и целомудрие, и верность обетам — на что же он, Портофино, должен гневаться? Он будет снисходителен и милосерден, как добрый самаритянин.
Когда смысл сказанного дошёл до Соларентани, волосы побелели на его висках.
Ипполито Монтальдо всё последнее время избегал Флавио Соларентани, даже на службу ходил в городской собор. Последние недели сблизили его с Джованной и чуть успокоили, но он не мог до конца поверить, что любим, а ненавистный молодой соперник подлинно безразличен жене. Неожиданное известие о трагической случайности со священником и мерзкие подробности, сопутствующие дворцовым разговорам, изумили Ипполито. То, что распутник нацелился на Илларию Манчини, вроде бы говорило о том, что его отношения с Джованной были подлинно пустыми, но так ли? Ипполито боялся сказать супруге о произошедшем и внимательно следил за Джованной, ожидая, что кто-то непременно сообщит ей о трагедии.