Без бирки
Шрифт:
Еще хуже обстояло дело с использованием высококвалифицированных специалистов. Формально устав спецлагерей не возбранял назначение своих заключенных на работу по специальности. Но тот же устав не допускал и мысли о чьим-либо расконвоировании или малейшем смягчении режима. Второй принцип сводил первый почти на нет. Чтобы организовать, например, работу нескольких спецлагерников-специалистов на приисковой электростанции, понадобилась бы едва ли не перестройка этой электростанции и дежурство возле нее целого взвода автоматчиков с собакой. В несколько лучшем положении оказались медики, так как их можно было использовать в лагерной зоне. Но их в подразделениях спецлага образовался такой избыток, что врачи почитали себя счастливыми, если устраивались санитарами при внутрилагерной больничке. Словом, хозяйственной и организационной деятельности МВД в целом изобретение спецлагерей причинило несомненный и существенный вред.
А для десятков тысяч заключенных угодивших в Берлаг на одной только Колыме это было жесточайшим ударом, сравнимым по тяжести разве только с несправедливым и беззаконным арестом. Особенно тяжело переносили этот удар старые лагерники из тех, на честнейшем труде которых было основано становление всего технического хозяйства Дальстроя. В благодарность за целое десятилетие работы они снова подвергались жестокостям и унижениям, в сущности противозаконного, берлаговского режима. Заключенные были тут людьми под номерами, почти начисто отрезанными не только от воли, но и от своих недавних товарищей по заключению в ИТЛ. Писать домой, правда, разрешалось, но не более двух писем в год. Да и были это, собственно, не письма, а автографы, состоящие из двух-трех стандартных фраз, жив, здоров, посылаю привет... Ни о местности, где находится лагерь и даже об ее климате, ни об исполняемой работе, ни о своем настроении писать не разрешалось. Нельзя было и выражать надежду увидеться со своими близкими, хотя бы в отдаленном будущем. Будущее спецлагерников заключалось в вечном поселении здесь же, в районе особого назначения. Отсюда не выпускали даже тех, кто завербовался в Дальстрой добровольно и не впускали сюда никого, кто имел, хотя бы отдаленную родственную связь с кем-нибудь из заключенных, даже бывших. Все это, в сочетании с бездушной атмосферой режимного лагеря многих из его заключенных поставило на грань отчаяния, а некоторых, давно уже уставших душевно, сломило окончательно.
Отдельный лагерный пункт № 12 Берегового лагеря при прииске Фартовом (обстоятельство, не подлежащее оглашению) принимал своих первых обитателей, прибывших с этапом из Брусничного. Происходила первая и, как всегда в таких случаях, подчеркнуто официальная и придирчивая приемка-передача особо опасных преступников внешней охраной, она же этапный конвой, внутренней охране лагеря. Машины уже ушли, и арестанты, ожидая своей очереди, сидели на снегу дороги, ведущей к лагерным воротам. Напротив этих ворот, не решетчатых как обычно, а глухих с массивной вышкой часового рядом, стоял столик, за которым сидели начальник лагерной УРЧ и начальник этапа. Обычного плаката со сталинским заявлением, что труд в СССР - дело чести, доблести и геройства, над воротами не было.
По обеим сторонам дороги выстроились солдаты с автоматами и почти на каждый десяток этих солдат один из них держал на поводке овчарку. Позади этапа и несколько поодаль от него дорогу перекрывал пикет из нескольких солдат с винтовками и двумя "дегтярами" на рассошках.
Сидящие на земле пятерки заключенных по команде вставали, подходили к столику и становились к нему в очередь. И каждый в порядке этой очереди произносил нечто вроде рапорта, начинающегося со слов: "Заключенный, личный номер такой-то..." Затем следовала фамилия, имя, отчество, год рождения, статья, срок и прочие "установочные данные заключенного", его "позывные", как их называли в лагере. Все это, кроме "личного" номера, для старых лагерников было делом привычным. Но на номере, хотя его можно было считать с собственного колена или шапки, чуть не все эти люди сбивались и путались, как путались когда-то на своих "позывных". Таково действие психологического отвращения.
Однако начальник здешней учетно-распределительной части, молодой старший лейтенант с писарскими усиками добивался, чтобы ритуал представления заключенного своему новому начальству соблюдался в точности. Свою службу в лагере бывший штабной только еще начинал и власть над людьми, из которых многие были более чем вдвое старше его, ему явно нравилась. Сбивавшихся ретивый лейтенант заставлял отойти от стола, подойти снова и с самого начала повторить унылую тираду. Повторно у большинства она получалась еще хуже. От чувства унижения у некоторых срывался даже голос и они начинали путать уже все, включая статью, по которой был осужден и год своего рождения. В таких случаях начальник УРЧ делал насмешливые замечания по адресу путаника-недотепы с явной претензией на колкость и остроумие. Когда, например, ка-шестьсот тринадцатый, тот старый агроном, которому в дороге сулили надеть наручники, все забывал начать свой рапорт со слова "заключенный", начальник спросил его сколько лет он уже сидит в лагере? Двенадцать, - ответил агроном.
– И жалуешься, небось, что срок велик! А вот того,
– Ничего, у нас запомнит...
– протянул начальник берлаговского конвоя, тот самый, который заставил пятиться на вершину сопки итээловский газик.
После отметки в картотеке заключенных тщательно обыскивали, хотя никакой практической необходимости в этом не было, их также тщательно уже обыскали конвойные перед посадкой в машины. Но, во-первых, это был ритуал, как бы подчеркивающий сухость и официальность отношений внутренней и внешней охраны, во-вторых, у заключенных отбирались сейчас "не положенные" в спецлаге вещи. К ним принадлежали все предметы "вольной" одежды, включая нижнее белье, все письменные принадлежности, книги и даже письма и фотографии из дому. Правда, письма и карточки отбирались с обещанием вернуть их после какого-то просмотра, но судя по тому, как их бросали на снег, было очевидно, что все бумаги просто выбросят или сожгут.
Канитель сдачи-приема тянулась страшно медленно. Наступили сумерки, которые приблизила еще плотная шапка свинцово- серых облаков, которая к вечеру нахлобучилась еще ниже на вершины окрестных сопок. В распадке, в котором приютился ОЛП № 12 становилось почти темно и его зона вызывающе вспыхнула всеми своими огнями. Вдоль, длинной еще темной полосы сидящих на дороге людей, лег луч прожектора с вышки у вахты. Все заключенные сидели в одной и той же позе, уткнувшись лицом в колени, схваченные руками. В эту позу их согнул, становившийся уже весьма чувствительным, холод, душевная подавленность, мучительная пустота в желудке, а теперь еще и этот нахальный свет прямо в глаза.
Время от времени, по мере уменьшения числа этапников на снегу, их заставляли подняться и на несколько шагов подойти ближе к лагерю. Соответственно короче и плотнее становились и ряды солдат по сторонам. Но если заключенные от холода все больше сжимались, то тут от того же холода, скуки и желания есть началось шевеление и притоптывание. В дороге было веселее, так как там почти всегда существовала возможность проявить служебное рвение при помощи окрика, размахивания "бруслетами" или автоматом. А повод для этого подневольные пассажиры грузовиков давали часто. То кто-нибудь из них из-за онемевшей ноги пытался переменить позу, то шепотом обращался к соседу, то слишком внимательно "зыркал" по сторонам. И во всех этих случаях можно было свирепым голосом прокричать номер нарушителя, считывая его с тряпки на арестантском колене или шапке. Такое развлечение сочеталось со служебной практикой и демонстрацией своей преданности долгу бойца Советской Армии. Но сейчас, хоть убей, придраться было решительно не к чему. Враги народа застыли в своих скрюченных позах чуть не под стать мертвецам. Солдаты томились.
Но вот, в дальнем конце оцепления этапа партии с автоматами насторожились, а одна из собак заурчала. Из рядов сгорбленных фигур на дороге послышалось какое-то невнятное бормотание сначала одного, а потом и нескольких голосов, похожее на приглушенный спор. Никто, однако, не пошевелился. Поэтому установить, кто же именно нарушил приказ об абсолютном молчании было нельзя и младший сержант, начальник отделения был вынужден ограничиться только грозным окриком: "Прекратить разговоры!"
Бормотание стихло. Но через несколько минут кто-то в том же ряду резко вскочил на ноги. Соседи нарушителя, схватив его за полы бушлата, заставили опуститься на место: - Совсем чокнулся, Кушнарев! Хочешь, чтобы из-за тебя и нас перестреляли?
– Начальник отделения, однако, уже заметил его номер: Же-триста восемнадцатый, выйти из строя!
– Однако теперь же-триста восемнадцатый съежился на своем месте и не выходил. Очевидно это был истеричный тип, под влиянием мгновенного нервного импульса сначала совершивший нарушение, а потом испугавшийся его последствий, но младший сержант уже выхватил из кармана наручники.
– Кому приказано, же-триста восемнадцатый?
– Выходи, Кушнарев!
– шипели соседи нарушителя, - выходи, хуже ведь будет...
Кушнарев робко поднялся на ноги и двинулся к краю ряда. Но тут при виде направленных на него автоматных дул, его охватил новый приступ истерии: Стреляйте!
– закричал жэ-триста восемнадцатый, наступая на ближайшего солдата с автоматом, который от неожиданности попятился, - Мне все равно, стреляйте!
– Ткачук, Барса!
– крикнул начальник отделения.
– Больной он, гражданин начальник...
– попытался заступиться за Кушнарева кто-то из сидящих на снегу.
– Разговоры! Больные в больнице!
– Подбежал солдат с собакой: - Барс, взять!
– Огромная овчарка с глухим рычанием бросилась на нарушителя и сразу же сбила его с ног. Послышался треск раздираемой материи. Собака входила в раж и захлебывалась от злости, рвала в клочья и без того изодранный бушлат Кушнарева.