Берлиоз
Шрифт:
Он шатается при каждом шаге. И все же едет — высохший, с впалыми глазами и блуждающим взглядом.
На вокзале (13 августа) его встретил взволнованной речью и горячими приветствиями мэр.
Гектор сдержанно поблагодарил, а затем попросил отвезти его в постель.
Все дни непрерывно следовали приемы и банкеты.
Когда специально приехавший мэр Гренобля возложил ему на голову корону славы, Гектор подумал, что умирает. Опираясь на своего шурина, он вынужден был покинуть зал, поручив сказать благодарственное слово своему другу Базену.
Уже умирающим он отправился обратно в Париж.
V
И снова постель, снова безжалостная неподвижность.
Однажды, когда снег укутывал белым покрывалом людей и природу, Гектора посетил Сен-Санс.
До него доходили лишь слухи о смертях: старый друг Эмбер Ферран, чья жена, святая женщина, незадолго перед тем была убита молодым человеком, усыновленным и выращенным этими славными супругами, не имевшими своих детей, потом Леон Крейтцер и, наконец, Россини, кончина которого потрясла его, прозвучав предостережением.
Россини умер старшим офицером Почетного легиона, — он был богат, увенчан мировой славой, он слыл почти богом [201] . Его провожали к месту вечного покоя с такой же пышностью, как и Мейербера.
201
Какое различие между двумя композиторами — Россини и Гектор Берлиоз! Стендаль говорил (приведем его мнение, не вступая с ним в спор), что, «слушая Россини, оказываешься словно бы в ином мире, мире очень веселом». По его мнению, Россини действительно прививал вкус к жизни. Гектор Берлиоз огнем патетики и дикими ураганами внушал ужас перед жизнью. Величию, вызывающему содрогание, публика предпочитает легкость, которая развлекает. Паганини, благодетель Гектора Берлиоза, своим демонизмом сеял тревогу.
Гектор невольно возвращался к горькой мысли:
«Какие похороны, однако, ждут меня, отщепенца?»
Шли последние дни года.
1869
Как он еще живет, этот скелетоподобный старик, сплошной кашель и хрип, чьи глаза теперь стали стеклянными, а голос притих? Почти все время он спит; и кажется, что это его последний сон.
Истекает январь. Гектор не поддается.
Проходит февраль. Гектор еще держится.
Март
Гектор потерял память. Однажды самый верный из его поклонников, Рейер, попросил надписать ему экземпляр «Бенвенуто». Гектор с трудом взял в руку перо и начал. «Моему другу…» потом остановился и спросил:
— В самом деле, как же вас зовут?
— Рейер.
— Ах да, Рейер.
А Рейер был одним из самых близких его друзей и наперсников [202] .
В тот день он не узнал даже своего старого приятеля Эльвара, хотя незадолго перед тем в редкую минуту шутливого настроения заявил ему:
— Я обречен, но если тебе предстоит произнести речь, я предпочел бы жить.
Он погружался, уходил во мрак…
Последними осмысленными словами был его ответ друзьям; сознавая наступление рокового часа, они пришли объявить ему (ложь из милосердия!), что во Франции происходит поворот в отношении к его музыке.
202
По поводу Гектора Берлиоза Рейер выразил прекрасную и справедливую мысль: «Человек, который спотыкается, делая шаг вперед, больше достоин участия, чем тот, кто показывает, как ловко он умеет сделать шаг назад».
— Слишком поздно! Они идут ко мне, но я, я ухожу, — ответил он.
Больше он не произнес ни одного слова. Ничего не понимал, ничего не слышал.
Приближение смерти — это такая минута нашей собственной историй, что никакая другая история не в силах нас от нее отвлечь.
8 марта, когда вся в перламутре, лазури и золоте вставала заря, у Гектора Берлиоза началась агония. Его теща, госпожа Мартин де Вильяс Ресио, боясь остаться наедине с останками своего несчастного зятя, послала за госпожами Дамке, Шартон-Демер (исполнительницей роли Дидоны в «Троянцах») и Деларош, в доме которой
Какие мысли тревожили его на полпути между землей и вечностью? Покидая мир, подводят черту и оценивают прожитую жизнь.
Умер ли он побежденным? Нет, он уступил усталости, к которой было примешано презрение к людским порокам.
Усталость от беспрестанной борьбы, презрение к жестокой несправедливости, которую он должен был сносить. Днем, в половине первого, Гектора не стало [203] .
Госпожа Мартин не решилась позвать священника, боясь нарушить волю Гектора. Разумеется, маэстро в часы раздражительности подтрунивал над религией, но никогда, однако, не разрешал себе богохульства, потому что его детская вера всегда дремала в нем.
203
В завещании Гектор Берлиоз выказал признательность теще, которая проявила себя терпеливой и преданной во время его болезни. Он назвал своими душеприказчиками Дамке и Эдуарда Александра, завещав первому собрание оттисков своих произведений, второму — дирижерскую палочку, преподнесенную ему жителями Вены. Его любимые книги были завещаны: Вергилий — адвокату Ножану Сен-Лорану, «Поль и Виргиния» — Эрнесту Рейеру. Эстелле (госпоже Фурнье), которая умерла лишь в 1877 году (в возрасте восьмидесяти двух лет), он оставил ренту 1800 франков, однако последняя, как видно из деликатности, отказалась ее принять.
Дело в том, что Гектор в конце концов получил свою долю наследства и продал имение Жаке, также перешедшее к нему от отца. На закате жизни он пользовался некоторой материальной независимостью, поскольку к уже названным суммам следует прибавить его жалованье в Консерватории — 216 франков в месяц и вознаграждение, выплачиваемое ему по жетонам за присутствие на заседаниях Академии изящных искусств.
Разумеется, он не жил в роскоши, но для человека, привыкшего довольствоваться малым, это было, во всяком случае, обеспеченностью.
Рейер пришел провести ночь в комнате Гектора.
Вот свидетельство, составленное мэрией:
«Смерть Луи-Гектора Берлиоза, 9 марта 1869 года.
Префектура департамента Сены. Выписка из подлинной книги регистрации смертей IX округа Парижа.
Вторника девятого марта тысяча восемьсот шестьдесят девятого года в один час тридцать минут пополудни. Акт о смерти Луи-Гектора Берлиоза, сочинителя музыки, члена Института, офицера ордена Почетного легиона, шестидесяти пяти лет от роду, родившегося в Кот-СентАндре (Изер), скончавшегося вчера в полдень по месту своего жительства, вдовца после первого брака с Генриеттой Смитсон, также вдовца после второго брака с Марией-Женевьевой Мартин. Вышеупомянутый акт составлен в присутствии и по заявлению Л. Луи Морана, домовладельца, пятидесяти двух лет от роду, и Жана Ладона, служащего, пятидесяти трех лет от роду, проживающих оба в Париже по улице Сен-Map, в доме 22, которые в качестве свидетелей подписались вместе с нами. Леон Онэ, помощник мэра, кавалер ордена Почетного легиона и т. д. …»
Четверг 11 марта
Похороны Гектора Берлиоза. Самые заурядные. О погребении объявлено в извещениях, наскоро отпечатанных на дешевой бумаге.
Катафалк низшего разряда, только с двумя лошадьми. Ничего общего с той пышностью, которой Франция окружила похороны немца Мейербера и итальянца Россини. Гениального маэстро родина провожала с равнодушием, близким к презрению.
На черном покрове гроба только один венок — от Гренобля, единственного города Франции, соблаговолившего проявить внимание.
Перед траурной процессией несколько музыкантов из Национальной гвардии играли похоронный марш — традиционная почесть офицеру Почетного легиона. Колесницу сопровождали несколько академиков.
За гробом шли Амбруаз Тома, Гуно, Рейер и барон Тейлор.
Вот, наконец, процессия в церкви Троицы. Здесь ни черных драпировок, выражающих людское горе, ни траурных украшений. Стены голы, словно безучастны к скорби.
Гроб установлен на невзрачном постаменте, освещенном зеленоватым светом четырех свечей. А ведь если бы он умер в России, эта страна содрогнулась бы от скорби.