Бен-Гур
Шрифт:
Когда солнечный свет пролился на распятых, мать Назорея, ученик, верные женщины из Галилеи, центурион с солдатами и Бен-Гур со своими друзьями — вот и все, кто остался на горе. У них не было времени наблюдать за бегством — слишком громким был призыв позаботиться о самих себе.
— Сядь здесь, — сказал Бен-Гур Эсфири, устраивая ей место у ног отца. — Закрой глаза и не поднимай головы, положись на Господа и правый дух того человека, столь ужасно убитого.
— Нет, — сказал Симонид, — отныне будем называть Его Христом.
— Да будет так, — отозвался Бен-Гур. В это мгновение
Слуги Балтазара бросили своего господина, но когда все закончилось, старца в его паланкине принесли в город два галилеянина.
Печальной была процессия, вошедшая в южные ворота дворца Гуров на закате того памятного дня. В тот же час было снято тело Христа.
Останки Балтазара принесли в гостиную. Слуги в доме разразились рыданиями, ибо этого человека любили все, но, увидев лицо покойного и улыбку на нем, они осушили слезы, говоря:
— Сейчас он счастливее, чем утром.
Бен-Гур не доверил слуге сообщить Ире о потере отца. Он отправился сам, чтобы привести ее к телу. Он представлял себе ее скорбь — она останется одна во всем мире, нужно простить и пожалеть ее. Он подумал, что не спросил утром, почему она не пошла со всеми, вспомнил, что не думал о ней, и теперь, охваченный стыдом, готов был на все, чтобы загладить вину, тем более, что сейчас должен был обрушить на нее такое горе.
Он дернул занавес на ее двери, и хотя за ним громко зазвонили колокольчики, ответа не было, он позвал ее по имени, потом еще раз — без ответа. Он отодвинул занавес и вошел — ее не было в комнате. Он торопливо поднялся на крышу — не было и там. Он спрашивал слуг — никто не видел ее с утра. Обыскав весь дом, Бен-Гур вернулся в гостиную, и занял место у покойного, где должна была быть она, и еще раз подумал, как милостив Христос к своему старому слуге. У порога рая оставлены скорби и потери этой жизни, они забыты теми, кто вошел туда.
Когда уже улеглась печаль похорон, на девятый день после исцеления, как требовал закон, Бен-Гур привез домой мать и Тирзу, и с этого дня в доме два самых священных для людей имени всегда звучали в молитвах рядом:
БОГ ОТЕЦ И ХРИСТОС СЫН.
Прошло около пяти лет после распятия. Эсфирь, жена Бен-Гура, сидела в своей комнате на прекрасной вилле близ Мисен. Был полдень, теплое итальянское солнце согревало розы и виноград за стенами. Все в комнате было римским, кроме одежды Эсфири — одежды еврейской матери. Тирза и
Время было щедрым к этой женщине. Она была прекраснее, чем прежде, а став хозяйкой прекрасной виллы, воплотила свою старую мечту.
Вошел слуга.
— Женщина в атриуме хочет поговорить с хозяйкой.
— Пусть войдет. Я приму ее здесь.
Тут же появилась незнакомка. Увидев ее, еврейка встала и хотела заговорить, но вдруг запнулась, изменилась в лице и наконец отступила, сказав:
— Я знала тебя когда-то, добрая женщина. Ты…
— Я была Ирой, дочерью Балтазара.
Эсфирь справилась с удивлением и приказала слуге принести стул для египтянки.
— Нет, — холодно сказала Ира, — я сейчас уйду.
Две женщины смотрели друг на друга. Мы знаем, какой стала Эсфирь — прекрасная женщина, счастливая мать и жена. С ее же бывшей соперницей судьба обошлась совершенно иначе. В высокой фигуре сохранилось что-то от былой грации, но порочная жизнь оставила следы на всем. Лицо стало грубым, большие глаза покраснели, под ними набрякли мешки, цвет ушел со щек. С тонких губ не сходила циничная улыбка, и на всем лежал знак преждевременной старости. На ней была плохая и грязная одежда. Дорожная грязь покрывала сандалии. Ира нарушила неловкое молчание.
— Это твои дети?
Эсфирь взглянула на них и улыбнулась.
— Да. Хочешь поговорить с ними?
— Я испугала бы их, — ответила Ира. Она подошла ближе к Эсфири и, видя, что та вздрогнула, сказала: — Не бойся. Передай мои слова мужу. Скажи, что его враг мертв, что за несчастья, которые он мне принес, я убила его.
— Его враг?
— Мессала. Скажи еще своему мужу, что за худые замыслы против него я наказана так, что даже он должен пожалеть меня.
Слезы подступили к глазам Эсфири, и она хотела заговорить.
— Нет, — сказала Ира, — мне не нужны ни жалость, ни слезы. Скажи ему, я узнала, что быть римлянином — значит быть животным. Прощай.
Она хотела уйти. Эсфирь последовала за ней.
— Дождись мужа. Он не враг тебе. Он искал тебя всюду. Он будет тебе другом. И я буду твоим другом. Мы христиане.
Та была тверда.
— Нет, я сама выбрала свою судьбу. Осталось недолго.
— Но… — Эсфирь колебалась, — могу ли я что-нибудь сделать для тебя?
Лицо египтянки смягчилось, она почти улыбнулась и посмотрела на детей.
— Только одно.
Эсфирь проследила за ее взглядом и, мгновенно догадавшись, ответила:
— Я буду рада.
Ира подошла к детям, опустилась на колени и поцеловала обоих. Медленно поднимаясь, она все смотрела на них, потом направилась к двери и вышла, не сказав ни слова. Она шла быстро и скрылась прежде, чем Эсфирь решила, что делать.
Бен-Гур, узнав о визите, получил подтверждение тому, что предполагал с самого начала: в день распятия Ира бежала к Мессале. Он немедленно принялся разыскивать ее, но тщетно: более они никогда не слышали о египтянке. Голубая бухта, как ни радостна ее улыбка в лучах солнца, хранит темные тайны. Имей язык, она могла бы рассказать нам о дочери Балтазара.