Бен-Гур
Шрифт:
Незнакомец двинулся дальше.
— Ты слышала, Тирза? Ты слышала? Назорей идет по этой дороге, и он услышит нас. Еще немного, дитя мое, совсем немного! Доберемся до скалы. Всего несколько шагов.
Ободренная Тирза, ухватившись за Амру, поднялась, но, когда они двинулись, Амра сказала:
— Стойте, человек возвращается.
Они подождали.
— Прости, женщина, — сказал он, приблизившись. — Я вспомнил, что солнце успеет подняться высоко до прихода Назорея, а город близко, и я смогу напиться там, если захочу. Эта вода вам будет нужнее, чем мне. Возьми ее с добрыми пожеланиями. Позови же, когда он будет проходить.
С
— Еврей ли ты? — спросила она в удивлении.
— Да, но я и больше — я ученик Христа, который каждый день словом и примером учит тому, что я сделал сейчас. Мир давно знает слово «милосердие», не понимая его. Еще раз мир и добрые пожелания тебе и твоим.
Он пошел своей дорогой, а женщины побрели к скале высотой с их рост ярдах в тридцати справа от дороги. Став перед ней, мать убедилась, что их будет видно и слышно. Они расположились в тени дерева, напились из тыквы и отдыхали. Вскоре Тирза заснула, остальные, боясь потревожить ее, молчали.
ГЛАВА IV
Чудо
В третьем часу на дороге перед прокаженными стало появляться все больше людей, идущих из Виффагии и Вифании, в четвертом же на перевале Масличной показалась огромная толпа, и когда она вылилась на дорогу, две зрительницы с удивлением обнаружили, что все эти тысячи людей несут свежесрезанные пальмовые ветви. Не успели они обдумать свое наблюдение, как раздался звук приближения другой толпы с востока. Мать разбудила Тирзу.
— Что все это значит? — спросила девушка.
— Он подходит, — ответила мать. — Эти из города встречают его, а с востока приближаются друзья, идущие с ним, и я не удивлюсь, если процессии встретятся как раз перед нами.
— Я боюсь, если так случится, нас не услышат.
Тот же вопрос беспокоил старшую.
— Амра, — спросила она, — когда Иуда говорил об исцелении десяти, как, по его словам, они звали Назорея?
— Они говорили или «Господи, помилуй нас», или «Наставник, помилуй».
— Только это?
— Больше я ничего не слышала.
— Однако этого было довольно, — пробормотала мать.
— Да, Иуда видел, как они выздоровели.
Тем временем люди с востока медленно поднимались. Когда, наконец, показались первые из них, взгляды прокаженных остановились на человеке, едущем верхом среди, по-видимому, приближенных, которые пели и плясали в невыразимой радости. Всадник был одет в белое и простоволос. Когда он приблизился, пристальные наблюдательницы увидели оливкового цвета лицо под каштановыми, слегка выгоревшими разделенными посередине волосами. Он не смотрел по сторонам. К шумному неистовству последователей он, казалось, был непричастен, воздаваемые почести не раздражали его, но и не нарушали глубокой меланхолии, о которой свидетельствовало лицо. Солнце светило ему в затылок, превращая легкие волосы в подобие нимба. За ним, сколько хватало глаз, тянулась шумная процессия. Прокаженным не нужно было объяснять, кто перед ними.
— Он здесь, Тирза, — сказала мать, — он здесь. Идем, дитя мое.
Она скользнула вперед и упала на колени перед скалой. Дочь и рабыня немедленно оказались рядом. В это время, увидев процессию с востока, шедшие из города остановились
— Благословен будь Царь Израиля, грядущий во имя Господне!
И все тысячи, сопровождавшие всадника, отвечали — будто ветром ударило в склон холма. Среди этого шума крики прокаженных были не слышнее воробьиного чириканья.
Встреча процессий произошла, а с ней пришла и возможность, которой искали страдалицы, если не воспользоваться сейчас, она будет утрачена навсегда, и они пропадут безвозвратно.
— Ближе, дитя мое, подойдем ближе. Он не слышит нас, — сказала мать.
Она встала и заковыляла вперед. Ужасные руки были воздеты к небу, и крик ее был дико пронзителен. Люди увидели ее, увидели отвратительное лицо и остановились в ужасе — действие внезапно открывшегося крайнего человеческого несчастья столь же сильно, как и величия в пурпуре и золоте. Чуть отставшая Тирза упала, слишком слабая и испуганная, чтобы идти дальше.
— Прокаженные! Прокаженные!
— Камнями их!
— Проклятые Богом! Убить их!
Эти крики смешались с осанной находившихся слишком далеко, чтобы разглядеть причину замешательства. Были, однако, и такие, кто от долгого общения с Назореем почерпнул толику его божественного сострадания: они смотрели на него и молчали, пока он, подъехав, не остановился против женщины. Она тоже смотрела на его лицо: спокойное, милосердное, невозможно прекрасное, с большими глазами, смягченными благой мыслью.
И вот разговор, произошедший между ними:
— О, Равви, Равви! Ты видишь нашу нужду, ты можешь очистить нас. Помилуй нас… помилуй!
— Ты веришь, что я могу сделать это? — спросил он.
— Ты тот, о ком говорили пророки, ты Мессия! — ответила она.
Глаза его засияли.
— Женщина, — сказал он, — велика твоя вера, и да будет с тобой по желанию твоему.
Он помедлил еще мгновение, будто не замечая толпы — только мгновение — затем поехал дальше.
Для души божественной, но такой человеческой в лучшем, что составляет человеческую душу, сознательно идущей на смерть, самую унизительную и страшную из всех, какие изобрел человеческий ум, дышащей уже в эти мгновения холодным ветром страшного предчувствия, но все так же жаждущей любви и веры, как в начале пути, сколь драгоценным и утешительным было прощальное восклицание благодарной женщины:
— Боже, в высочайшей славе твоей! Благословен, трижды благословен будь Сын, коего ты дал нам!
И тут же обе толпы сомкнулись вокруг него, крича осанну и размахивая пальмами, и он скрылся от прокаженных навсегда. Накрыв голову, вдова поспешила к Тирзе и обвила руками, крича:
— Подними голову, дочь. Он обещал мне! Он — Мессия! Мы спасены, спасены!
И они стояли на коленях, пока медленная процессия не скрылась за горой. Когда пение затихло вдали, чудо началось.
Сначала очистилась кровь в сердцах прокаженных, потом она быстрее заструилась по жилам, наполняя изможденные тела бесконечно блаженным чувством безболезненного исцеления. Каждая ощущала, как скверна выходит из нее, силы возрождаются, а сама она становится собою прежней. И чтобы сделать очищение полным, из тела в душу устремилась благость, приводя ее в высокий экстаз. Исцеление и очищение были абсолютными, а ощущение их мгновенно и прочно вошло в память, так что всегда потом сама мысль о нем обращалась в невыразимую, но совершенную благодарственную молитву.