Чтение онлайн

В свободные минуты пылкое воображение Бен-Гура помогало ему составлять речи, с которыми этот человек должен обратиться к народу: "Слушай, Израиль! Я – тот Царь Иудейский, Который обещан Богом. Я явился с той властью, о которой говорили пророки. Восстаньте же и владейте миром!"

Произнеси только назареянин эти слова – и какой взрыв произвели бы они! Сколько уст, исполняя трубные звуки, подхватили бы их, разнесли повсюду и сплотили бы войско!

Но скажет ли Он это?

Бен-Гур забыл о двойной природе человека и возможности ее божественного элемента превысить в ней человеческий. В чуде, которому его мать и сестра были более близкими свидетелями, чем сам он, он видел, отделял и признавал силу, совершенно достаточную, чтобы поднять и держать над развалинами Рима еврейскую корону, чтобы преобразовать общество и превратить человеческий род в одну просветленную, счастливую семью.

Когда же дело будет окончено и утвердится мир, кто скажет, что подобная миссия недостойна Сына Божия? Кто станет отрицать тогда дело искупления? Исключая даже соображения о всех политических последствиях, какая неслыханная слава досталась бы ему в удел как человеку? Нет, не в природе человека отказываться от подобной доли.

Тем временем весь Кедрон быстро покрылся всякого рода временными шатрами для пришельцев, явившихся на праздник Пасхи. Бен-Гур посещал прибывающих, говорил с ними и, возвращаясь в свои палатки, каждый раз удивлялся несметному количеству людей. Он убедился при этом, что все страны света имели здесь своих представителей – и города по oбе стороны Средиземного моря вплоть до Гибралтарского пролива, и далее приречные города Индии, и даже отдаленнейшие северные провинции Европы. Хотя зачастую эти люди приветствовали его на наречиях, не имевших ничего общего с древнееврейским языком их отцов, тем не менее все они явились сюда с одной и той же целью – праздновать священную для всех Пасху. И одна мысль при виде их всех неотвязно преследовала его. Может, он в конце концов не понял назареянина? Может, Он терпеливым ожиданием прикрывает тайные приготовления, все более доказывая народу свое значение для предстоящей великой задачи? Разве не в тысячу раз удобнее провозгласить себя Царем теперь, чем на озере Геннисарет, к чему хотели Его принудить галилеяне? Тогда Он нашел бы поддержку только нескольких тысяч людей, теперь же на Его призыв откликнулись бы миллионы.

Продолжая развивать эту мысль, Бен-Гур мечтал о блестящей будущности и все более убеждал себя, что этот человек меланхолического вида под кротостью и дивной самоотверженностью скрывает тонкую проницательность политика и гений воина.

Часто невысокие загорелые люди с обнаженной головой и черными бородами являлись и о чем-то спрашивали Бен-Гура. Он всегда говорил с ними наедине и на вопрос матери о том, что это за люди, отвечал:

– Мои друзья из Галилеи.

Через них он узнавал все, что делал назареянин, и все замыслы Его врагов – как раввинов, так и римлян. Он знал, что жизнь Его находится в опасности, но ни за что не поверил бы, что они дерзнули покуситься на Него теперь, когда Его охраняла великая слава и всеобщая популярность как среди жителей города, так и среди пришельцев. Но, говоря откровенно, главным образом уверенность Бен-Гура в безопасности назареянина основывалась на Его личной чудесной силе. Рассуждая с человеческой точки зрения, он решительно не мог допустить мысли, чтобы Тот, Кто обладал такой властью над жизнью и смертью и так часто пользовался ею для блага других, не воспользовался бы ею ради собственной безопасности.

Не следует забывать, что все это происходило между 21 и 25 марта по современному календарю. Вечером последнего дня Бен-Гур не вытерпел и отправился в город, обещая вернуться в ту же ночь.

Свежая лошадь, сама находя дорогу, бежала быстро. Грозди вьющихся виноградников кивали ему с изгородей по обеим сторонам дороги, нигде не видно было ни детей, ни женщин, ни мужчин. Топот копыт по скалистой дороге громко отдавался по ущельям. В домах, мимо которых он проезжал, не видно было ни души, костры у входа в шалаши были потушены и дорога пустынна. То был первый вечер Пасхи – тот "междувечерний" час, когда тысячи пришедших людей толпились в городе, когда жертвенные агнцы дымились во внешних дворах храмов, священники указанным порядком собирали текущую кровь и бережно относили для окропления алтарей, когда все торопились и спешили, как и быстро появляющиеся звезды, которые служили сигналом тому, что все люди должны прекратить всякое приготовление пищи, хотя могут продолжать пить, есть и петь.

Всадник въехал в большие северные ворота, и вот перед ним открылся весь древний Иерусалим во всей мощи своей славы, освещенный тысячами огней во славу Бога.

Бен-Гур слез с лошади у ворот канны, откуда тридцать лет назад выехали волхвы, направляясь в Вифлеем. Оставив там лошадь и проводника араба, он вскоре был у калитки своего дома, а затем и в большой его комнате. Прежде всего он спросил о Маллухе, однако услышав, что его нет дома, послал привет своим друзьям – купцу и египтянину.

Но оказалось, что и они отправились смотреть церемонию. Бен-Гуру сообщили, что Валтасар очень слаб и в состоянии сильного уныния. Молодежь того времени, хотя и считалась более способной давать себе отчет в движениях своего сердца, точно так же, как и в нынешнее время, маскировала его запросы политическими целями. Так и Бен-Гур, осведомляясь о добрейшем Валтасаре и любезно спрашивая, желает ли тот его видеть, в сущности посылал его дочери уведомление о своем приходе. Когда слуга сообщал ответ от египтянина, занавес перед дверью распахнулся и в ней показалась молодая египтянка. Она вошла, вернее вплыла, в облаке газа, который она так любила и который обыкновенно носила, на середину комнаты и остановилась под сильным освещением семи свечей канделябра, прикрепленного к стене. Ей ведь нечего было бояться света.

Слуга оставил их вдвоем.

Возбуждение, порожденное событиями последних дней, почти окончательно заглушило в Бен-Гуре мысль о прелестной египтянке. Если же она иногда и приходила ему в голову, то только как минутное удовольствие, как ожидающее нас и ожидаемое нами наслаждение.

Но как только он увидел эту женщину, очарование, производимое ею, воскресло с прежней силой. Он быстро приблизился к ней и остановился пораженный – так велика была перемена в ней.

До сих пор она казалась возлюбленной, всеми силами старающейся прельстить его, разделяя его взгляды, одобряя его поступки. Она опьяняла его лестью. Когда они были вместе, она любовалась им, уходил же он с отрадной уверенностью, что она с нетерпением будет ждать его возвращения. Для него она красила свои ресницы, опускавшиеся на блестящие, овальной формы глаза. Поэтические рассказы, собранные у рассказчиков, которыми изобилуют улицы Александрии, были повторяемы для него в выразительной поэтической форме, для него были бесконечные выражения симпатии, улыбки, ласки, для него пелись нильские песни, для него надевались драгоценные камни, тончайшие кружевные вуали, шарфы и редкие ткани из индийского шелка. Исстари существующий взгляд, что красота должна быть наградой героя, никогда не осуществлялся с таким реализмом, как при ее изобретательности в доставлении ему удовольствий. Бен-Гур не сомневался в том, что он ее герой. Она доказывала это бесчисленными ухищрениями. Такова для Бен-Гура была египтянка со времени их ночной прогулки по озеру в пальмовой роще. Но теперь?

Читатель мог уже заметить, что в нашем рассказе встречается термин с несколько неопределенным смыслом, употребляемый нами только в духовном значении. Мы рассмотрим его теперь в общем. Редко встречаются люди, не имеющие двойственной натуры: прирожденной и приобретенной. Предоставив разработку этого вопроса мыслителям, мы скажем только, что в настоящее время врожденная натура египтянки проявила себя.

Невозможно, чтобы она встретила даже незнакомого человека с более бросающимся в глаза отвращением. Теперь она казалась бесстрастной, как статуя, только маленькая головка ее несколько наклонилась, ноздри немного расширились, а чувственные губы искривились.

Она заговорила первая.

– Ты вовремя приехал, сын Гура, – сказала она резким голосом. – Мне хочется поблагодарить тебя за гостеприимство. Послезавтра я уже не имела бы возможности сделать это.

Бен-Гур слегка поклонился, не спуская с нее глаз.

– Я слышала, что у игроков в кости существует прекрасный обычай, – продолжала она. – Кончив партию, они справляются со своими дощечками и сводят счеты, затем благодарят богов и надевают венок на счастливого игрока. Мы с тобой долго вели игру. Кому же должен принадлежать венок?

– Мужчина не должен мешать женщине поступать по-своему, – совершенно спокойно отвечал Бен-Гур.

– Скажи мне, – продолжала она, склонив голову и с явной насмешкой, – скажи мне, князь Иерусалимский, где Он – сын назаретского плотника и тем не менее Сын Божий, от Которого еще недавно ждали великих подвигов?

Он сделал нетерпеливый жест рукой и возразил:

– Я не состою надзирателем при Нем.

Прекрасная головка склонилась теперь еще ниже.

– Разрушил ли он Рим?

Бен-Гур снова, но уже со злобой, махнул рукой.

– Где он основал свою столицу? – продолжала она. – Нельзя ли мне увидеть его трон и его бронзовых львов? А его дворец? Он воскрешает мертвых, что же стоит ему построить золотой дворец? ему стоит только топнуть ногой, сказать слово – и явится роскошный дом, и он ни в чем не будет нуждаться.

Теперь нельзя уже было доверять шутливости ее тона. Вопросы были оскорбительны и предлагались злобно. Он со своей стороны сделался осторожнее и сказал шутливо:

– Дождемся, Египет, других дней и других дел от Него. Будут и львы, и дворцы.