Белый Паяц
Шрифт:
Живых воинов почти не осталось. Он бы сказал, что там не осталось ни единой живой души, но ковылял куда-то, раненный, как и он, в правую ногу, взлохмаченный, нескладный юнец, не обращая внимания, что ремни его панциря с правой стороны лопнули и доспехи колотят его по больному бедру. Он раскачивался из стороны в сторону, как моряк на корабле, попавшем в бурю. И уже выбрались из-за городских стен женщины, облаченные в черные и лиловые траурные одеяния, – искать и не находить своих раненых и мертвых.
Картахаль сидел, привалившись спиной к барабану, и успокаивающе гладил Лейфорта
«Ничего страшного, – казалось, говорил этот взгляд. – Это только кажется, что все так ужасно и непоправимо, но потом ты поймешь, что мне уже не больно и не страшно. И что ты ни в чем не виноват, Картахаль, тоже однажды поймешь. Как мне жаль тебя, друг мой! Как бы я хотел быть рядом, чтобы тебя утешить, но у меня теперь другие дела…»
Он будто бы слышал голос Лейфорта, произносящий эти слова, но перед глазами стояла все та же ужасная картина: колесницы стремительно приближаются, снося на своем пути вкопанные в землю колья, переворачиваясь на полном ходу; врезаются в их строй, теряя стрелков и возниц, сталкиваясь и трескаясь, как яичная скорлупа, от страшных ударов, перелетая через головы коней, но, даже скользя бортом по земле, продолжая оставаться все такими же убийственными.
Одно такое бешено крутящееся колесо едва коснулось Лейфорта, рубившегося с вражеским топорником, только зацепило его и укатилось куда-то, но тело молодого вольфарга вдруг разлетелось на части, ударив в лицо отшатнувшегося противника струей крови. И эти части взлетели высоко в воздух.
Потом, когда сражение уже закончилось, он на четвереньках лазил по равнине, ища тело друга, но нашел только голову и принес ее к барабану. Почему-то он подумал, что возле барабана их обязательно станут искать. Точнее, станут искать барабан, а найдут всех.
Лорна испытывала острое чувство вины за то, что не оплакала светловолосого вольфарга, не проводила его в страну Теней, не произнесла несколько добрых и теплых слов, которые облегчают дорогу страннику, – хотя он был рядом и, может быть, мог ее услышать.
В том странном медном ящике лежала голова Лейфорта.
Они не были похожи на людей.
В красноватых и золотых отблесках танцующего пламени мелькали оскаленные клыки и бешеные глаза хищных тварей. Поверх незнакомых доспехов были наброшены косматые шкуры медведей и щетинистые – диких кабанов. Странное оружие – длинные шесты с загнутыми крюками и широкими короткими косами на обоих концах – украшали многочисленные бронзовые побрякушки, крохотные черепа и каменные фигурки. У некоторых воинов за плечами топорщились перепончатые кожаные крылья болотных демонов.
Огромные, как на подбор, косая сажень в плечах – им вполне могли бы позавидовать гаарды Могадора, которых искали и отбирали по всей Охриде и даже за ее пределами; и скакуны у них были такие же могучие, высокие в холке, как знаменитые альбонийские боевые кони.
Лица нападающих густо покрывала алая краска – то ли кровь, то ли глина.
Впереди бесконечной
– Хар-Даван! Хар-Даван! Айя-я-я! Хар-Даван!!!
Пляшущих колдунов окружала свора каких-то остроухих зверей, похожих на огромных псов со странными головами и горбатыми спинами.
А следом за ними, на шаг впереди многотысячной орды, ехал человек, поразивший воображение защитников Тогутила.
Великий ваятель Сван Эйстрид дорого бы дал за возможность сделать несколько набросков с такой великолепной натуры. И дело было не столько в исполинских размерах всадника, сколько в удивительных пропорциях его фигуры, в царской осанке и гордой посадке головы. В мощном развороте плеч, за которыми, казалось, прячутся сложенные крылья, а не меховой плащ.
Бывает, что природа, не отвлекаясь ни на что иное, вкладывает все свои силы в одно существо, словно стремясь доказать кому-то, что она способна создать истинное совершенство.
Или древние боги, оплакивая уходящую жизнь, в последнем, отчаянном порыве вкладывают всю оставшуюся силу в наследника своего величия, производя на свет богоравное существо.
Он ехал с непокрытой головой, и сильный ветер, внезапно поднявшийся у подножия Тель-Мальтолы, развевал его смоляные волосы. Конь слушался его без поводьев, повинуясь одному только движению колен. Боевой топор на длинной рукояти со странным резным лезвием завершался высоким навершием, сплошь утыканным лезвиями, шипами либо клыками какого-то хищника. Воин вез его, положив на плечи и едва придерживая левой рукой. Обнаженная правая рука, под смуглой кожей которой мускулы вились, как змеи, была по локоть защищена тускло блестящим наручем.
И заходились в крике шаманы:
– Хар-Даван! Хар-Даван!!! Айя-я-я!!! Хар-Даван!!!
– Пселлус… – открыл было рот великий магистр.
– Я прекрасно знаю, кто такой пселлус, – скрипучим голосом сообщил Хиттинг. – А вот почему ваши люди не обнаружили его, хотя он умудрился поселиться не где-нибудь, а в самом центре столицы?
– Гус, Гус, – ласково прищурился Монтекассино, – не знал бы я, что вы истинная драгоценность в королевской короне, – отрезал бы вам голову и скормил бы ее Псу Абарбанеля.
Как ни был бесстрашен начальник Сумеречной канцелярии, но и он поежился. С одной стороны, это, разумеется, шутка. С другой, действительно, все при дворе знают, что Гус Хиттинг – человек почти что незаменимый. А все-таки, когда речь идет о мавайене гро-вантаров, кто скажет, как далеко заходит его остроумие.
Король хохотнул:
– Мне всегда говорили, что чегодайцы – люди молчаливые и сдержанные. И что из них лишнего слова клещами не вытянешь.
– Потому-то наш друг и перебрался в Охриду, – невинно заметил падре Берголомо. – На фоне милых и до ужаса красноречивых придворных дам он выглядит почти что безмолвным изваянием.