Белые тела

Jane Robins

White Bodies

Осень 2017

Улики говорили: в то утро Феликс принимал душ. Больше о его кончине мне ничего не известно. Всё имеющееся у меня – странные обрывки информации и разрозненные показания случайных свидетелей. Я словно в театре: смотрю на сцену и вижу только массовку, декорации, игру света. Все значимые элементы отсутствуют. Нет ни главных героев, ни сценических ремарок, ни самого сценария.

Администратор рассказала, что утро,

ставшее для Феликса последним, было свежим и холодным, на лужайке перед отелем осел иней, а на лес неподалеку опустился туман. Она видела, как Феликс вышел из отеля на пробежку, спустился по тропинке с гравием и за воротами повернул налево. «Я как раз тогда приехала на смену и пожелала ему доброго утра, – сказала девушка. – Он не ответил, а просто побежал дальше».

Через сорок минут Феликс вернулся в поту, тяжело дыша и опустив голову, чтобы восстановить дыхание. Заметив девушку-администратора, он выпрямился и сказал ей, что пробежался до поля для гольфа, обогнул его по периметру, а потом вернулся к отелю длинной дорогой, через лес. Он подумал, что солнце, проглядывавшее через крону деревьев, смотрелось волшебно, и жизнь, казалось, только начинается – вот странно, надо же было ему произнести подобную фразу. Затем мужчина поднялся в номер, перепрыгивая через две ступеньки.

Феликс не спустился к завтраку, не заказал ничего в номер – даже легкий европейский завтрак, включенный в стоимость. Его коллега, Хулио, удивился, что Феликс не пришел на первую секцию конференции. Во время перерыва в утренней части Хулио подошел к его комнате с чашкой кофе и печеньем, но обнаружил на двери табличку «Не беспокоить». Мужчина предположил – Феликс нехорошо себя чувствует, возможно, даже спит, поэтому выпил кофе и съел печенье сам. «Мы не дождались его к обеду, – сказал Хулио, – и на дневной секции его тоже не было. К трем часам я несколько раз набирал номер Феликса, но звонки переходили на голосовую почту». Хулио стало не по себе. Феликс был всегда настолько надежен, что обеспокоенный мужчина снова подошел к комнате, постучал в дверь, а потом позвал менеджера отеля, который пришел уже с ключом.

Неестественная тишина в помещении и воздух, пропитанный чем-то потусторонним, поразили вошедших; Хулио говорил, что все казалось продуманным заранее и выглядело как живая картина: Феликс – центральный объект – лежал на кровати в странной, «балетной» позе: на спине, правая рука откинута на одеяло, левая нога согнута, халат распахнут, серые глаза устремлены в потолок. Левая рука свисала с края кровати, и пальцы зависли над полом. Менеджеру, получившему степень по истории искусств, это напомнило прерафаэлитов, в частности, картину «Смерть Чаттертона». Только, в отличие от картины, на самоубийство это не походило: ни бутылочек из-под лекарств, ни бритв – ничего подобного не было.

Приехала доктор Патель. Администратор стояла у порога, пока она проводила осмотр. По ее заключению, после утренней пробежки Феликс перенес сердечный приступ или нечто схожее. Доктор ушла, а администратор сфотографировала тело и комнату: прикроватный столик, девственно чистую ванную, распахнутую дверь в душ, вид из окна и, наконец, нетронутый поднос с чаем и кофе. «Это странно, я знаю, – сказала она, – но мне показалось, будет правильно как-нибудь это задокументировать». Наверное, женщина думала, ее фотографии могут пригодиться позже и на них можно будет заметить какие-нибудь странные детали. Однако, кроме администратора, никто об этом не подумал. Стали известны результаты вскрытия, и они совпали с заключением Патель – смерть Феликса была связана с сердечным заболеванием.

Вот так всё просто,

он потерял сознание – и вот мужчины не стало. Некоторое время казалось, он просто исчез. Мир захлестнул Феликса, как прилив.

Потом были похороны. В тот день я уехала из Лондона в милую деревню в Беркшире, где церковь в нормандском стиле стояла в окружении надгробий и медных листьев, летящих по ветру. Когда увидела их, то подумала, что Феликс, рожденный и воспитанный в Америке, отправляется в последний путь очень по-английски, пусть даже люди, прибывавшие на похороны небольшими мрачными группами, происходили из самых разных уголков нашей планеты. Солидные мужчины в костюмах по фигуре, хрупкие элегантные женщины на каблуках. Я наблюдала за ними на расстоянии – со сломанной скамейки напротив кладбища, где пыталась успокоиться. Наконец, я проскользнула в церковь и встала сзади, у выхода.

Моя сестра, Тильда, была героиней дня. Она медленно шла к алтарю – печальная невеста. Я изо всех сил пыталась понять ее мысли в тот момент и вызвала у себя великое множество разных эмоций, от глубокого горя и чувства утраты до пьянящей свободы и облегчения. Всё было не то. Тильда, как всегда, оставалась для меня загадкой, и я опустилась до того, что просто рассматривала ее дорогую одежду. Черное шелковое платье, строгий жакет ценой в тысячу фунтов, а то и больше – в этом нет сомнения. Я смотрела, как она занимает место на передней пустой скамье. Справа, перед самым алтарем, стоял гроб, где лежал Феликс, утопающий в белых лилиях, а слева, на деревянной подставке – огромное фото с его улыбающимся лицом. Через несколько минут мать и отец Феликса сели рядом с Тильдой, потом к ним присоединился его брат, Лукас. Он едва заметно кивнул моей сестре, которая сидела без малейшего движения, уставившись в пол.

Первый псалом – «Господь – пастырь мой» в довольно слабом исполнении, но я не могла петь. Вместо этого я припала к стене, чувствуя слабость и тошноту, так как происходящее потрясло меня. Не то чтобы я горевала по Феликсу, хотя мне грустно видеть членов его семьи такими подавленными и скорбящими. Главная причина состояла в том, что я слишком много знала. Я думала, полиция придет ко мне домой или в книжный магазин в тот день, когда он умер. Или наутро после вскрытия. Теперь же, на похоронах, я была совершенно уверена – полицейские ждут меня снаружи, переступая с ноги на ногу, чтобы согреться, курят, хотя им и не положено. Стоит мне выйти из сумрака под лучи осеннего солнца, как я услышу свое имя: «Калли Фэрроу? У вас будет минутка?»

Весна 2017

Ветки за моим окном тонкие и длинные, голые. Тильда стоит на другом конце комнаты, чем-то напоминая беспризорницу, и говорит:

– Как ты это терпишь? Словно сломанные пальцы стучат по стеклу. – Она открывает дверь и переступает порог. – В общем, я хочу, чтобы ты пришла сегодня вечером на Керзон-стрит. Будут тайская еда и фильм. «Незнакомцы в поезде». Хичкок.

– Я знаю.

– Приходи к восьми. И еще кое-что. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Приглашение кажется безобидным, но это не так. Начнем с того, что Тильда всегда приезжает в мою квартиру, когда мы собираемся посмотреть кино. Кроме того, знакомить меня со своими друзьями – на нее это не похоже. Она вообще редко о них говорит. Я могу вспомнить только двух, и это ее подружки детства. Пейдж Муни и Кимберли Дуайер. Я сильно удивлюсь, если она видится с ними чаще раза в год, поэтому мне становится любопытно, и я собираюсь спросить: «С кем?», но Тильда уже спускается вниз по лестнице.