Чтение онлайн

В Улак пришли уже к середине ночи.

Еще издали Драбкин увидел, как из дверей его яранги на белый снег ложится колеблющийся желтый отсвет горящего пламени — Наргинау зажгла для него огонь, чтобы показать, что ждет его.

— Пойдем в твою ярангу, — сказал Кмоль.

— Нет, в твою, — возразил Драбкин. — Ведь ты первый увидел медведя, значит, добыча твоя.

Милиционер успел хорошо изучить обычаи и правила морских охотников.

— Так теперь товарищество, — усмехнулся Кмоль, — слово председателя — закон. Потом еще — твоя пуля попала в голову. А

это смертельный выстрел.

Навстречу уже шли люди, и, не дав Драбкину опомниться, Кмоль сказал:

— Семен умку добыл.

Он объяснил, где припрятаны остатки туши, и молодые парни ушли во льды, чтобы принести оставшееся медвежье мясо.

Охотники подошли к яранге Драбкина. У входа стояла Наргинау и держала в руках ковшик с холодной водой. Под пристальным взглядом собравшихся милиционер взял ковш, облил голову медведя, отпил немного и остаток воды выплеснул в сторону моря. Наблюдавшие за этим старинным обрядом одобрительно молчали и заговорили только тогда, когда добычу внесли в полог.

Взяв кусок мяса, Кмоль ушел к себе. Вскоре разошлись и остальные.

Наргинау хлопотала в пологе. Она разожгла большой огонь во всех трех жирниках, поставила над одним — чайник, над двумя остальными — котлы.

Пока она резала мясо, в чоттагине то и дело раздавались шаги: это приходили соседки. И хотя была ночь, в яранге Драбкина перебывал почти весь Улак, и каждый посетитель ушел с куском мяса. Того, что осталось, едва хватило, чтобы наполнить два котла.

Усталость сморила Драбкина, и он заснул, прикорнув рядом со спящей дочерью.

К утру его растолкала Наргинау. Милиционер с трудом открыл глаза. В пологе пахло вареным мясом.

— Иди, созывай гостей, — сказала мужу Наргинау.

— Куда это в такую рань звать гостей? — удивился Драбкин. — Все еще спят.

— Так надо, — сказала Наргинау. — Если охотник убивает белого медведя, то на рассвете, когда мясо сварится, он зовет своих близких друзей и самых уважаемых жителей селения.

— А кого мне позвать?

С помощью Наргинау Драбкин наметил, кого пригласить, и отправился по ярангам.

Он шел по утреннему Улаку, ориентируясь по желтым огонькам горящего во мху пламени. Охотники уже собирались выйти на морской лед.

Милиционер входил в яранги, громко топал в чоттагине и, получив отклик, произносил:

— Удача пришла ко мне. Прошу прийти и отведать свежего медвежьего мяса.

Когда Драбкин вернулся в свою ярангу, там уже сидели приглашенные.

Кмоль рассказывал об охоте. Слушая его, Драбкин дивился точности, с какой тот сообщал о цвете меняющегося неба, о ветре, направлении застругов на ледяных полях, о следах сжатий, которые говорили о господствующих течениях. Потом пошел рассказ о преследовании умки, закончился он описанием меткого выстрела Драбкина.

— Выходит, это твой второй медведь, — сказал Каляч. — Ты стал настоящим охотником.

— Весной можно его старшиной на вельбот ставить, — улыбнулся Кмоль.

— Можно, — согласился Атык.

— Тем более что в этом году нам привезут два новых вельбота с моторами, — добавил

Сорокин. — Позавчера радист такую новость получил.

— Рассказал бы нам, как все же происходит разговор по радио, — попросил Каляч. — Многие думают, что радио сродни шаманскому птичьему разговору.

— Я и сам не силен в этой науке, — честно признался Сорокин. — Скажу только одно: ничего шаманского в радио нет. Я уже говорил: и чукча может научиться этому делу. Вот еще немного подучим ребятишек и из них начнем готовить радистов.

— Пэнкок вернется, однако будет он знать разговор по радио? — спросил Каляч.

— Он готовится стать учителем, — ответил Сорокин, — Наверное, радиоразговору его не учат.

— Жаль, — заметил Атык.

Все хвалили мясо, ели с большим удовольствием, и когда гости разошлись, Наргинау призналась, что в яранге не осталось ни кусочка.

— Так надо. Теперь ты — настоящий человек. Говорят, и старшиной на вельботе станешь.

— Милая Настя! — Драбкин привлек Наргинау к себе. — Погоди чуток! Мы тут такую жизнь еще построим! Весь мир дивиться будет!

После весенней моржовой охоты пришел пароход с обещанными вельботами. Два были переданы улакскому товариществу, а один в Нуукэн.

Угрюмые скалистые берега отражали новый звук — звук мотора, и теперь в селениях заранее узнавали о возвращении охотников.

Утоюк собирался в море, когда услышал снаружи крик:

— Дым на горизонте!

— Пароход идет!

Новость неслась по Нуукэну быстрее человеческого голоса.

Утоюк оставил копье и заглянул в полог, освещенный керосиновой лампой. Там сидела Лена и читала книгу. В самодельной кроватке из тонких дощечек, переплетенных нерпичьим ремнем, спала девочка.

Утоюк схватил бинокль и вышел на улицу. Окуляры поймали корабль — низкий, со скошенными бортами и необычным носом, глубоко сидящим в воде. Он уже приходил в прошлом году ранней весной, ведя за собой караван грузовых судов. Это был ледорез — специальное судно, способное ломать льды. В этом году караван судов уже месяц назад прошел проливом, и по слухам, дошедшим до Нуукэна, в Колючинской губе из этого каравана застряли во льдах четыре парохода. Не иначе как к ним спешит ледорез «Литке». Теперь Утоюк узнал этот корабль и вспомнил его название. Несколько дней назад из Улака нарочный привез телеграмму, в которой сообщалось, что уголь, для Нуукэнской школы будет доставлен из бухты Провидения ледорезом «Литке».

— Лена, — сказал Утоюк, — это «Литке». Приготовься встречать гостей.

Из всех яранг по крутой тропе к берегу спускались люди. Утоюк крикнул Симикваку и другим своим соседям, чтобы прихватили весла — надо плыть к пароходу.

Прежде чем отправиться на берег, Утоюк заглянул в полог.

— Ты иди, — сказала ему Лена, — мы тебя догоним.

Утоюк поспешил к вельботу.

Выбирая между камней дорогу, он думал о Лене. Сейчас она оденет дочку, погасит огонь в лампе, наденет камлейку и, посадив, как эскимосская женщина, ребенка на шею, начнет спускаться вниз.