Белые одежды
Шрифт:
Придя к себе, он взглянул на часы — было десять вечера. Затем посмотрел на окно — оно уже глубоко посинело. Сверкнув глазами, он снял трубку телефона. Торопливо набрал номер и тут же услышал поющий, гибкий голос Тумановой, невольно залюбовался ее отработанным на сцене московским произношением:
— Да-а-а! Слуш-шаю!
— Ты не спишь?
— Федька! Ты меня совсем забыл, соба-ака такая… Дуй тебя горой! звучит еще страшнее. У меня вот преломилось… Ты, наверно, не…
— Погоди, ты хочешь ко мне? Так чего ж ты висишь на телефоне, трепло э-этакое? Беги скорей, ты все мне скажешь на ушко, хи-хи-и!
Положив
Поглядывая вокруг себя, он ловко пронес сумку по ночным теням парка и улиц, переходя из тени в тень, пока не очутился в Соцгороде. Здесь, на третьем этаже дома из серого кирпича, он нажал кнопку звонка. Последовал щелчок автомата, его впустили в коридор, и две бабушки в черном приняли от него сумку и положили в кухне на стул.
Туманова ждала его, обложенная подушками и кружевами. Черные блестящие и слегка дымящиеся волосы — ее краса — текли рекой по подушкам, образуя пороги и извитые заводи, обтекая белые острова. Вплотную к ее ложу было придвинуто кресло, там стояла прислоненная к спинке знакомая Федору Ивановичу литография в рамке — измученный долгой казнью святой Себастьян, поднявший к небу полные слез глаза. Радостно просияв навстречу, Антонина Прокофьевна взяла левой рукой правую и с силой начала ее разгибать, при этом продолжая сиять. Это у нее было новое. Видимо, паралич тронулся дальше. Разогнув руку, Туманова подала ее Федору Ивановичу, и, здороваясь, он почувствовал, что рука холодновата.
— Садись в кресло. Чего это у тебя сегодня с глазами? Мрак какой…
— Потом скажу.
— Ладно, подожду. Себастьяна поставь сюда, к стеночке. Будем вместе смотреть. Я чем больше на него смотрю, тем ближе он двигается ко мне, в наш двадцатый век. Все больше нахожу знакомых. Вон, например, в арке… Твой академик Рядно расхаживает.
— Слушай, а ты знаешь, что месяц назад…
— Про ребят? Знаю, знаю, — она погасла, задумалась. — Знаю, Федя… Подай-ка мне, вон, сигареты. И спички подай.
Она сунула в рот сигарету, выстрелила спичкой, подожгла табак, проворно делая все одной рукой. Поспешно и горько затянувшись, сделала крашеные губы колечком и с самого дна души вытолкнула круглую палку дыма. И замахала спичкой, гася ее.
— Видишь, курю… — и опять затянулась и выпустила струю дыма, глядя в одну точку. — Раньше только баловалась, а теперь… Остолоп-то мой, как он надул меня, сволочь. Говорил, что принял новую веру. Так горячо проповедовал. Книгу мне принес. Это он, он принес тогда. И я поверила. И допустила его в кубло.
Они же у меня, ты знаешь, собирались. Чайку попить. А этот уже что-то проведал. Понял, что через меня надо…
— Он все мячик свой из руки не выпускает. Все мнет…
— Ладно уж, скажу тебе. Все тайны тебе выдаю, смотри… Ты приглядись к его руке. То, что в книжках называют «тыльная сторона ладони». Он ее не показывает, а ты ухитрись и посмотри. Там у него маленький рубчик. Крестиком. С этим крестиком целая история. За год примерно до твоего появления у нас кто-то повадился лазить к Ивану Ильичу
Она опять затянулась. Потом, сильно сморщив нос, посмотрела Федору Ивановичу в глаза.
— Давай выпьем, а? Во-одочки!
Обе бабушки словно ждали этого — сразу появились и бутылка, и закуска. И каждая, получив долю, прикрыла ладошкой свою стопку, как горящую свечу, и обе зашаркали на кухню.
Когда Туманова и Федор Иванович выпили по пер-рой и когда истекла пауза, необходимая для того, чтобы души собутыльников соприкоснулись, он сказал:
— А еще ты что-нибудь, Прокофьевна, знаешь?
— Я все знаю.
— И об Иване Ильиче?
— Знаю и это. Что ему удалось… — и шепнула: — Он ночевал тогда у меня.
— А ты знаешь, прошлой ночью что произошло?
Она очнулась от своей водочной мечты, уставилась на него со страхом.
— Иван Ильич уже не придет ночевать ни к кому. У него теперь постоянный пансион. Ночью перевезли…
— В шестьдесят второй?
Федор Иванович кивнул.
— Опять виновата. Опять! Господи, за что такое наказание… Это все, Федя, маленькие грешки, все они. Безобидные. Они всегда ведут к такому… — Туманова чиркнула спичкой, закурила и долго так сидела, в дыму, закусив белый кулачок с торчащей сигаретой.
— Я к тебе по этому поводу и пришел. Она чуть наклонила голову, слушая.
— У него наследство осталось. Сейчас кинутся растаскивать. Уже кинулись…
— Успел собрать? — она как бы взорвалась.
— Собрал. И часть принес к тебе. Приличного размера сума.
— А что там?
— Семена. Пакетики. Небольшие. Лавровый лист бывает в таких…
— Ну давай же скорей! Что ж ты!
Он принес сумку. Туманова сразу запустила в нее белую руку с перстнем. Вынула несколько пакетиков.
— Это семена? Это ради них ягоды воруют? Сво-олочи, паразиты… Один жизнь кладет, а другие… Живой еще, а они уже — слетаются… Федька, ты молодец. Теперь иди на кухню и бабушек сюда пошли. Моих верных мышек…
Он сидел на кухне, осматривая полки и на них чистенькое хозяйство бабушек. Через полчаса его позвали. Все в комнате было по-прежнему. Не было только пакетов с семенами. Пустая сумка лежала на полу.
— Ну, как? — спросила Туманова, оглядывая постель и поправляя подушки вокруг себя. — Догадываешься, где наш тайник? Ни в жисть не догадаться.