Белуга
Шрифт:
Филипп стоял на рундуке казармы. Когда рыбнадзорская шлюпка уткнулась тупым носом в прибрежный туго намытый песок, спустился со ступенек и направился к охранщикам.
Миша-большой и Миша-маленький сидели на, кортках возле уже бездыханной белуги. И оттого, что она не шевелила жабрами, не водила плавниками, а в застывших глазах исчезли последние проблески жизни, ни один из инспекторов не почувствовал той остроты и необычности случая, той бесчеловечной жестокости, которую часом раньше ощутили ловцы. Для дозорщиков нынешний случай, само собой, не представлялся обыденным, но и предаваться душевным переживаниям
Служба есть служба, и ее надо исполнять. Свояки придирчиво осмотрели рыбину. Все внутренности нетронуты, даже крохотные ястычки икры в спешке оставлены и лоскутами чернеют в распахнутой брюшине. Белуга, сброшенная в реку, понемногу теряя кровь, погибала медленно, водой ее несло вниз, пока невод не выволок на отмель.
Миша-большой достал из планшета бумаги, тут же на притонке угнездился на туго свитом мотке троса и ушел в свои мысли. Миша-маленький в таких случаях переходил на полутона, с почтением посматривал на старшого – для него составление протокола было трудом непосильным. И дело тут не в грамоте, с ней-то он справится, но мысль коряво на бумагу ложится. По этой причине Миша-маленький уже не единожды отвергал предложение райинспектора перейти старшим на другой участок. Когда особенно настойчиво приставали, отшучивался:
– Грамотка-то тверда, да язык шепелявый. – И оставался со свояком.
Вскоре подъехал и Лебедков, да не один, а с милиционером Шашиным. Мужики с любопытством поглядывали на него, но Шашин вел себя так, будто ничего между ним и Филиппом не произошло.
Лебедков поздоровался со всеми за руку, постоял над белугой, покачал головой и отошел к Филиппу:
– Рассказывай, как оно?
– Чё тут говорить… – Филипп пожал плечами: – Похабное дело.
– Да-а… Рыба ловится?
– Держится краснуха. Жаловаться грех. Пока яры не затопит, дышать можно. Вобла, однако, прошла, на полой вышла, икру мечет.
– Остановилась вода-то, – оживился Лебедков.
– Чую. Вторые сутки на одной отметине. Придержали, видать, воду-то.
– Хорошо. Иначе с планом не пролететь бы…
– Оно, конешно. Пока сазан да лещ в трубе, в реке то петь, и на полой не вышли, и план, и два взять можно. С одной стороны, так сказать, оно и приятно…
– Понимаю, Филипп Матвеич, как тут не понять.
– Баба, ежели она в положении, рожать должна. Рыба тожить живность… Вобла седни-завтра отмечется. Теперь сазану да лещу черед. Недельку, ну, от силы полторы – и потечет икра. Крупной рыбе большой паводок требуется. А воду-то, как видишь, держат. Отчего такой коленкор?
– Весну в верховьях раннюю ожидали, начали было воду спускать, да похолодание вышло. Вот и попридержали. Да ничего, – Лебедков старался успокоить Филиппа. – Не допустят беспорядка, дадут воду. Так что берите рыбку пока можно.
– Мы что… Мы возьмем положенное, – угрюмо отозвался Филипп. – Уловим… От нас наше не убежит. Только беспокойно… Как бы не наворочали, опосля виноватых днем с огнем не сыщешь. – Филипп кивнул на Шашина, усмехнулся: – Зашебутился… Он-то зачем тут? Рать народная…
– Без милиции как же? – ответил Лебедков. – Пускай подключается. Дело, скажу я тебе, но шутейное.
– Знамо, – согласился Филипп, и опять улыбка тронула его смуглое сухое лицо –
Милиционер между тем вытащил из кармана рулетку и пытался измерить белугу. Полнота мешала Шашину, он стеснительно зыркнул глазами, поспешно опустился на одно колено и приложил ленту к телу рыбины. Но рулетка была коротка и Шашину пришлось, приподнявшись, шагнуть в сторону и опять стать на колено. Затем он долго изучал белугу, видимо, пытаясь обнаружить какую-либо особенность или примету. Примета вскорости обнаружилась: щербатая скула да еще не зарубцевавшийся разрыв в жабрах. Многолетней давности зазубрины на щегле уже окостенели, а ранка на жабрах была недавней. Шашин просунул под щеку пальцы и нащупал острые зазубрины.
Весь материал дознания и показания рабочих милиционер обстоятельно записал и попросил Чебурова и Усмана подписать протокол. Филипп наспех посмотрел написанное и оставил замысловатую, в завитушках, подпись, а Усман и совсем не вник в суть: подсунули бумагу, он ее и подмахнул. А прочти он – еще неизвестно, как бы обернулась эта история. Может, и вспомнил бы он про слова Петра, сказанные на приемке, когда они сдавали Анохе такую же вот белугу, со щербинкой на скуле. Кто знает, как она завертелась бы, история эта…
Шашин протянул один экземпляр протокола Усману.
– Чава мне суешь, вон Филипп начальник, ему давай.
– На твоей вахте происшествие, вот и бери, – настоял на своем Шашин. Он решил, что с начальником тони надо быть осторожным, а потому против обыкновения составил протокол под копирку в трех экземплярах, – И Чебурову будет. Чего шумишь?
Верховик буйствовал двое суток. Отложистый притонок заметно оголился, а залитый водой низкодол в глуби острова, где по утрам, на восходе солнца, и на вечерней зорьке играли рыбные косяки, опустел. Обнажились, будто выбрели на мель, молодые стрельчатые побеги камыша, буйно зазеленела дикая беловерхая копрушка, обсохшие кочкарники затянуло зеленым лягушачьим шелковником.
Лебедков поначалу радовался малой воде. Весна складывается удачливой, тони берут рыбу неплохо, а запоздалое половодье обещало удлинить сроки добычи – не придется, как в иные годы, свертывать промысел далеко до запрета.
Но паводок не только задержался, а и стал сходить с низин. Лебедков встревожился, но успокаивал себя тем, что верховые угонные ветра весной непродолжительны. И этот – отдуется и перестанет.
Так оно и вышло. На вечерней зорьке верховый угомонился, а на утренней – как это часто случается – задул ветер с низу. Лебедков облегченно вздохнул: теперь-то нагонит водичку. Однако его прогнозы не оправдались. Морянило вот уже третьи сутки, а вода все убывала и убывала.
На Лицевой между тем жизнь шла своим чередом. Вахта сменялась вахтой, в пересменках сдавали рыбу. С моря двинулись косяки сазана и леща. Бударки загружали всклень, по самые бортовые линейки. Было от чего повеселеть ловцам: уловы богатые, заработки знатные. Дело шло к большим премиальным.
Ловцы, кивая на Петра и Гришу, шутили:
– Удачливые ребята, лафит им… Подшибут деньгу…
И только водосгон волновал рыбаков, заботил их. Даже Петр, новый на промысле человек, и тот чуял неладное.