Чтение онлайн

Мелькали вспышки и тени. Подходили, целовались, пристраивались рядом. Кто и где — Таню не заботило. Она поплыла в знакомой бездне. Никто не заметил те предобморочной бледности. Разве что Ванечка Ларин, непутевый друг Павла, свидетель. Он не сводил с нее удивленных глаз. Таня попыталась нарисовать на своем лице улыбку, но он только поморгал и шпыняемый всеми, отошел в сторону.

Грохотали пущенные пробки из бутылок шампанского. Таня смеялась и слышала свой смех как бы со стороны. Будто не я, будто все не со мной… Дальнейшее пышное торжество и вовсе

прошло мимо сознания, хотя невеста его вроде бы и не теряла.

Молодоженов провожали под народную обрядовую. Галина Карева без музыкального сопровождения пела свадебную величальную:

Ой-ка, глядь, лебедушка плывет, Черный ворон нашу Танюшку ведет.

Плачьте горькими, горючими слезами, В дом свекровушки невестушка идет.

Павел вел под руку Таню к выходу. Она низко опустила голову. Расступившись, гости осыпали молодых зерном и монетками. Наверное, Адина затея. Хорошо, что Никиты не было — этот бы и водой с удовольствием полил бы, а то и кипятком.

Машина увозила молодых в Солнечное, на ту самую дачу, где праздновалась свадьба Ванечки Ларина. Странный он был сегодня. Не сводил глаз с Татьяны, ни разу не подошел, слова не сказал, танцевать не пригласил. Заметив на себе ее взгляд, сразу отводил глаза, будто и не глазел вовсе.

— А Ванька смешной, правда? — как читая ее мысли, спросил Павел.

— Как всегда, только толстый. Смешнее всех был, по-моему, Романов.

Оба расхохотались, решили обязательно выпить за Берлинскую стену из подаренных первым секретарем кружек.

— А когда Зайков ключи преподнес, я просто ошалела. — Таня выжидательно замолчала. Ее версия прошла, Адочка верно сориентировалась. Не без подачи Лиды все получилось очень красиво. — Ты хоть догадывался?

— Ни сном, ни духом.

— А адрес взял? Может, съездим завтра?

— Ну нет! Ни завтра, ни послезавтра. Мы на необитаемом острове, ясно?

Чмокнул в любопытный носик, тем и поставил точку.

Необитаемый остров, то бишь казенная дача Чернова, встретил их музыкой, свечами, фруктами. Таня кружилась в ритме вальса, выключая лишнюю иллюминацию.

Танцевал огонек зажженной свечи.

— Вот, — протянула она запотевшую бутылку шампанского.

Стекали оттаявшие капли. Павел молчал. Потом выдавил хрипло:

— А нельзя ли сразу наверх?

Она рассмеялась и потребовала продолжения банкета. Павел скинул пиджак на спинку кресла, расстегнул рубашку и как-то совсем по-домашнему стал аккуратно снимать уздечку в фольге с пробки бутылки. Хлопок получился громким, игристое вино вырвалось, обливая обоих…

Часа через два они, спотыкаясь, хватаясь друг за дружку, хихикая, поднимались на второй этаж в спальню.

Когда она вышла из ванной в ослепительном пеньюаре, Павла еще не было.

Долго что-то плещется. Тане это было приятно, а кроме того, она бы с удовольствием оттянула минуту близости. Была бы их жизнь вообще без этого. Как хорошо, как красиво жили бы с Павлом… Но что уж тут поделаешь. Любишь кататься… Преодолевая парализующую вибрацию в низу живота, легла на широкую

кровать, а откинула одеяло… Сейчас откроется дверь и… Улыбнуться и сказать что-нибудь приветливое. Что-нибудь…

— Что ж так долго, муженек? Вот она я…

— Притомилась, Танечка? — прохрипел в ответ замерев на пороге.

Она кивнула. Ноги и вправду гудели.

— Ничего. — Таня сжалась в комок. Сейчас подойдет и опустится на колени. Он поерошил распавшиеся по плечам ее волосы, подержал кудрявую прядку в ладони, медленно спустился к ногам.

— Ты… — не то спросил, не то удивился. Его руки распускались в еле сдерживаемых движениях.

Павел уже не слышал ее, тяжело дышал, срывал корявыми движениями поясок на халате и даже не взглянул на белье, сбрасывая в беспорядке под ноги. Зачем-то расстегнул застежку чулка, и так со спущенным притянул слабо упирающуюся Таню к себе. Его рот впивался в ее губы. Сопя, навалился всей тяжестью своего веса.

«Вот тебе и крышка гроба!» — ахнула про себя Таня, и дикая, пронзающая ее плоть боль захлестнула, опрокидывая в глубокий обморок.

Когда очнулась, Павел носился кругами, перепуганный так, что впору самого откачивать. Умудрился порезать себе палец. Куском ваты с нашатырем перекрыл ей кислород. Она дернулась.

— Таня, Танечка, очнись… Она открыла глаза.

— Ты как?

— Уже почти нормально.

Глядя на него, ей до судороги хотелось расхохотаться. Он с трудом соображал, что к чему.

— С барышнями такое случается, Большой Брат. И тут им овладел приступ раскаяния. Виноватя себя, он осыпал Таню поцелуями, молил о прощении, ругал свою дурью голову. Манатки бесхозно валялись на полу, кресле, создавая атмосферу скабрезного французского бурлеска. «А ну их!» — подумалось Тане. И она принялась за воспитание Павла.

Для начала попросила мокрое полотенце, дабы убрать следы кровавого преступления. Заметив пятно на простыне, он ужаснулся. Ей все было противно, переполняло чувство униженной гадливости, усугубленное мыслью о предстоящем утреннем визите мамаш. Представив картинку проверки, она захотела поскорее все это смыть с себя и с Павлушиной помощью проковыляла в ванную, пустила воду…

Через несколько дней, утвердив свою кристальную репутацию даже в глазах Ады, Таня повела за руку Большого Брата в их новое логово. Павел принял его, как незаслуженную роскошь. Его что-то тяготило. Таня имела представление об интересах его круга со всеми воздыханиями по поводу бардовской песни и шепотками вокруг самиздата и тамиздата. Сложностей в этом кругу она не испытывала. Ах, Феллини, ах, Антониони! Бертолуччи-Ркацители! Много ли труда надо? Роль достойной жены своего ученого мужа играла увлеченно. Предложила справить новоселье, но кого звать? Слишком разными были их друзья… В результате пришли ближайшие родственники. Скучное застолье, слякоть за окном, хмурый Дормидонтыч, деревянная Елка, а у женщин — всплеск воспоминаний. Полный кобздец…