Беглецы
Шрифт:
– Digitus dei est hic!*[Это перст Божий! (лат.)] – воскликнул он громко, прозвенев золотыми браслетами на воздетых вверх руках, и продолжал уже по-французски: – Мориц, друг мой милый, ты же снился мне всего два дня назад, я даже записал об этом сновидении в личную хронику свою!
– Я знал, что приснюсь тебе, Фернандо, – не трогаясь с места, с улыбкой сказал Беньёвский, – но не знал, что повстречаю тебя в столь гадком месте.
– Мориц, ты по-прежнему ядовит, как отвар болиголова, но я все же рад тебя видеть, подойди ко мне! – и, видя, что приблизиться Беньёвскому мешают распластанные на земле просители, властно прокричал: – Да прогоните вы отсюда эту сволочь!
Замелькали
Они обнялись совсем по-приятельски и даже на мгновенье прижались щекой к щеке. Освободившись от объятий и поправляя браслеты, Фернандо стал спрашивать:
– Ну, какие ветры занесли тебя в место это гадкое, как выразился ты сам?
– Должно быть, те, что когда-то отбросили корабль Улисса от Итаки, – ветры странствий, мой дорогой Фернандо. А я смотрю, ты здесь, как будто, в силе. Ни дать ни взять Дионисий Сиракузский. Скажи, что делаешь ты здесь в наряде султанского евнуха!
Фернандо не обиделся.
– Мне жаль, что ты не знаешь. Уже семь лет, как я назначен королем на должность губернатора Макао.
– Признайся, в место это гиблое ты сослан королем за вины? Не думаю, что гордиться можно, управляя нужником таким, как Макао.
– О, ты ничего не знаешь, Мориц! – с насмешливым торжеством воскликнул губернатор. – Макао – лучший бриллиант в короне португальских королей, и блеск его, поверь, ласкает и мой взор satus superque*[Достаточно, и даже более того (лат.).], как говорил Катулл. Теперь и ты ответь – когда же прибыл и откуда?
Беньёвский улыбнулся снисходительно:
– Любознательным, Фернандо, ты был еще в Болонье. Но я все-таки отвечу, если просишь: я только что сошел на берег со стороны моря, а вот часть моей команды, – Беньёвский показал рукой на смущенных мужиков, стоявших в стороне. – Они – венгерцы, хоть и плывем мы под британским флагом, но не из Англии. Так, вояжируем по делам коммерческим.
– О, ты стал купцом? – неодобрительно взглянул Фернандо.
– Ты думаешь, почетней быть губернатором колонии? – подмигнул Беньёвский.
– Нет, просто я часто вспоминал тебя, нашу жизнь в Болонье, полагал, что ты на высоком государственном посту в империи. Твой ум, способности...
Беньёвский чуть горько улыбнулся:
– Sed fugit interea, fugit irreparabile tempus!*[Но бежит между тем, бежит безвозвратное время! (лат.)]
– О, ты не забыл Вергилия ? – удивился губернатор.
– Я ничего не забываю, – посерьезнел Беньёвский.
– Ну а корабль ты хоть имеешь или запряг дельфинов?
Адмирал показал рукой в сторону рейда:
– Вон мой ковчег, Фернандо. Не стыдиться мне дает лишь знание, что твои предки славно плавали и на худших посудинах.
– Ну а почему так далеко от порта ты бросил якорь? – вознегодовал Фернандо, и Беньёвский заметил искренность его.
– Мой штурман боялся мелей.
Губернатор, не говоря ни слова, кому-то махнул рукой, к нему тут же подбежал загорелый юноша в широкополой шляпе, с большим ножом без ножен, что из-за пояса торчал. Фернандо показал ему рукой на галиот и что-то быстро приказал. И юноша тут же удалился.
– Сейчас же лоцмана пошлют, и твой корабль займет у причала подобающее место. Чем я тебе могу еще помочь?
Беньёвский с благодарностью взглянул на губернатора:
– Хорошо бы подыскать для моих матросов дом и позаботиться о здоровой, вкусной пище. Они
– Понимаю. А сколько их?
– Всего чуть более шестидесяти.
– Ого! Да у тебя там что, Ноев ковчег? Для такой скорлупки хватило бы и двадцати вполне. Что ж, и все они венгерцы? – тая насмешку, спросил Фернандо, искоса поглядывая на мужиков.
– Все до одного, – с такой же полунасмешкой отвечал ему Беньёвский.
А в то время, как предводитель беседовал с Фернандо, обступили мужиков кольцом разношерстные портовые обитатели: португальцы, смуглые, с грубыми, крупными чертами лица, словно искусанные пчелами, в широкополых шляпах, с головами, укрытыми от зноя цветастыми платками, смачно жующие табак; китайцы, смотревшие на густобородых, кряжистых людей с тихим, уважительным смиреньем; англичане, чисто одетые, курившие длинные трубки и выпускавшие дым через нос. Многие отчаянно смеялись, указывая на мужиков пальцами, подшучивали над их бородами, волосами, стриженными в кружок, подпоясанными длинными рубахами и высокими сапогами, – сами они лица бритые имели и обуты были в башмаки. Хохот становился все громче, забористей. Один озорник уже подскочил к Михаиле Перевалову и, не боясь возмездия, под одобрительные возгласы толпы дернул его за бороду. А мужики все стояли, переминались с ноги на ногу, не решаясь в чужой земле ответить привычным для них манером, по-свойски, внушительно и коротко. Не хотели драться мужики, только поглядывали на стоявших в сторонке офицеров, словно и не замечавших происходящего, то на предводителя, болтавшего с вельможей, одетым в бабье платье. Терпели, краснели, мялись, потели, но не вытерпел-таки один из них, Суета Игнат. С видом равнодушным распутал узелок на шнурочке, что держал его новые, тонкого сукна штаны, приспустил их на нужный градус и прямо в сторону резвящейся портовой шушеры то учинил, для чего обыкновенно хотя бы за угол забегают. Смех мигом прекратился, смолкли разговоры, пересуды, толпа остолбенела, притихли все. Китайцы изумленно ладошками прикрыли подбородки редковолосые, англичане презрительно плюнули через плотно сомкнутые губы, а кое-кто из португальцев схватился за деревянные рукояти своих ножей. Игнат же не торопясь, спокойно сделал свое дело, штаны поддернул на место нужное и крепонько стянул шнурком пеньковым.
Вначале оглушительно, словно залаял, захохотал один матрос, и его тут же поддержали два других, и скоро портовый шум перекрыло ржанье двух десятков луженых, прокуренных, пропитых глоток, надсадное, остервенелое и заразительное. На судах, что стояли рядом, люди хоть и не знали, в чем дело, но начинали хохотать так же громко, как и матросы на причале. Казалось уже, что, радуясь неизвестно чему, смеялись все портовые люди, одуревшие от тяжкой работы, от зуботычин боцманов, шкиперов, кладовщиков, но знавшие, что смеются над чем-то очень забавным, дерзким, однако же незлобивым и бесшабашным.
– Веселые у тебя венгерцы, – вытер выступившие слезы Фернандо. – Насмешили! За веселый нрав их берусь поставить им по бочонку кальвадоса в день, по корове, ну и фрукты тоже. Пусть помнят Фернандо Гомеша, губернатора Макао!
Он жестом подозвал к себе проворного, хотя и толстого португальца, что-то сказал ему, и тот вначале решительно головой мотал, бренча большой серебряной серьгой, но потом стал так же утвердительно кивать, посматривал в сторону мужиков плутовским, быстрым взором.
– Мориц, – сказал Фернандо, – вот этот господин с прехитрой физиономией и такими же повадками, носящий имя Мигуель, покажет дом, в котором разместиться смогут все твои матросы, или кто там они у тебя, не знаю. Сейчас он, правда, занят, но это дело не меняет. Ступай туда. Устроишь своих венгерцев и сразу приходи ко мне. Мой дом к твоим услугам. О, нам есть о чем поговорить!