Чтение онлайн

– Я не это имел в виду. Что вы можете сказать о сложившейся ситуации?

– Если вы спрашиваете, верю ли я ему, – да, верю.

– А почему? Очень многие думают по-другому.

– Эти многие на передачу не звонили.

– Ну не знаю. Полицейские, например, с вами не согласны. Теперь все-таки скажите мне, почему вы верите этому молодому человеку.

Ну как ответить на такой вопрос? Как рассказать о своих чувствах и голосе интуиции главе корпорации стоимостью семьсот миллионов долларов? Дэниз помолчала, подыскивая нужные слова, и в конце концов сказала:

– Я

верю ему прежде всего потому, что у меня есть дети почти одного с ним возраста и я всегда знаю, когда они врут, а когда говорят правду. Его рассказ был очень уж… настоящим, что ли.

Дэниз услышала, как Рон вздохнул, и подумала, что это еще не все неприятности на сегодняшний день. Ей не пришлось долго ждать подтверждения своей догадки.

– Полчаса назад ко мне зашел полицейский и вручил повестку в суд округа Брэддок – я даже не знаю, где такой находится. Я должен явиться туда завтра после обеда и держать ответ по исковому заявлению некоего Дэниэла Петрелли. Кажется, он хочет, чтобы мы сообщили полиции номер, с которого звонил мальчишка. Что вы на это скажете?

– Мне кажется, это дурно пахнет, Рон. Вы ведь слушали сегодня мою программу. Разговор с полицейским слышали?

Дорфман усмехнулся:

– Слышал. И теперь в ближайшие два года буду ездить очень осторожно – не дай Бог поймают за превышение скорости.

– Так вот, я думаю, что вполне доходчиво изложила ему свою точку зрения.

– Так и есть. Но, Дэниз, вы должны понять – ставки слишком высоки. Наши юристы сказали, что ваши апелляции к Первой поправке будут иметь смысл только в случае, если власти станут принуждать нас назвать номер телефона. Если же мы сообщим его сами, никаких проблем с законом не возникнет. Юристы также говорят, что, если мы откажемся назвать номер и суд подтвердит нашу правоту, возможность привлечения нас к ответственности остается – если мальчишка окажется убийцей и совершит еще что-нибудь подобное. Вот такие дела, – подытожил Дорфман. – С одной стороны, мы должны содействовать полиции. С другой – у нас есть нравственные обязательства перед самими собой и всей радиожурналистикой страны. Я хочу услышать ваше мнение о том, как нам следует поступить.

– Рон, думаю, мы кое о чем забываем, – осторожно начала Дэниз. – Все, что вы сказали, действительно важно. Но, помимо прочего, речь идет еще и о маленьком напуганном ребенке.

У меня душа за него болит. Я хотела бы взять его за руку и помочь выбраться из всего этого кошмара. Черт побери, Рон, у него ведь почти нет шансов. Он же просто ребенок, которого обложили со всех сторон. Было бы нечестно выдавать полиции еще и номер телефона, когда у них и так все карты на руках. Рон усмехнулся:

– Ну ладно, Дэниз, вот как мы поступим. Я поставлю наши с вами карьеры, а также значительную часть имущества компании на то, что мальчик говорит правду. Мы заявим в суде, что информация о телефонных звонках – собственность компании и мы не собираемся ни с кем ею делиться.

Дэниз никак не ожидала такого поворота событий. Не найдя других слов, она сказала просто: «Спасибо».

– Пока рано меня благодарить. Возможно, это самое

глупое решение за всю мою жизнь.

– Во всяком случае, одно из самых смелых. Теперь удивился Дорфман:

– Спасибо, Дэниз. Начальству не часто говорят такие вещи. Надеюсь, сегодня вам удастся выспаться лучше, чем мне.

Он повесил трубку. На лице Дэниз Карпентер сияла счастливая улыбка.

Стоило сержанту Хэкнеру намекнуть, что ужасный поклеп, возведенный на одного из лучших сотрудников ИЦП, может оказаться правдой, Гарольд Джонстон начал рвать и метать:

– Я слышал, что говорил по радио этот убийца-малолетка, и знаю, что каждое его слово – ложь. У Рики Харриса безупречная репутация.

– Мы никого не обвиняем, мистер Джонстон, – сказал Хэкнер. – Мы просто задаем вопросы.

– Так знайте, что ваши вопросы оскорбительны, – огрызнулся Джонстон.

В нем было как минимум тридцать килограммов лишнего веса. Воротник его рубашки не застегивался, а галстук был всегда затянут, насколько позволяла шея.

– Мистер Джонстон, – сказал Джед, – можете оскорбляться сколько хотите, но ваша обязанность – помогать нам. Если, конечно, вам нечего скрывать.

Джонстон поднялся со стула.

– Сержант Хэкнер, как вы смеете обвинять меня… Хэкнер прервал его коротким жестом руки:

– Сядьте, пожалуйста, мистер Джонстон. Прошу прощения. Сегодняшний день был долгим и трудным. Мы все устали.

– Да, денек выдался нелегкий, – согласился Джонстон, усаживаясь обратно. – И само это дело не из приятных. Натан Бейли убил хорошего воспитателя.

Глаза Хэкнера превратились в щелочки:

– Знаете, ваша оценка Харриса сильно отличается от той, к какой склоняемся мы.

Джонстон нахмурился:

– После вранья, с которым Натан выступил по радио, ваши слова меня не удивляют.

Хэкнер устроился поудобнее.

– Почему Натана отправили в изолятор?

Джонстон смутился:

– Думаю, он плохо себя вел.

– А другие ребята тоже считают, что он плохо себя вел?

Джонстон усмехнулся:

– Сержант Хэкнер, мы в нашем заведении часто используем эвфемизмы, чтобы наша работа казалась менее… скажем, грубой, чем она есть на самом деле. Мы работаем в тюрьме. Здесь плохое поведение – понятие относительное. Я не спрашиваю ребят о том, как себя ведут их приятели. Во-первых, верить им нельзя, а во-вторых, выведать у них что-то – дело практически невозможное.

– Короче говоря, ваши сотрудники всегда правы?

– Можно и так сказать.

– Так вы поощряете безнаказанность, – возмутился Хэкнер. – Ваши люди могут делать все, что им вздумается, и, пока все шито-крыто, вы не вмешиваетесь.

Джонстон ударил кулаком по столу.

– Не надо читать мне нотаций, сержант. Разуйте глаза. Сама система прогнила насквозь. Мы делаем вид, что у этих ребят есть надежда на лучшее будущее, хотя на самом деле это не так. Дети здесь – животные, а мы – сторожа зоопарка. Так вот, считаю ли я, что те, кто здесь сидит, – лгуны? Да, потому что они лгут. Верю ли я своим людям? Да, потому что мне приходится это делать.