Чтение онлайн

– Клянусь, Беатриса, в этой трагедии я не повинен. Чист, как стеклышко. Лишь теперь осознаю: то была месть небес.

– Кому?

– Мне.

– За что?

– За непомерное честолюбие. За желание пожимать руки президентам, раздавать интервью и задирать нос перед коллегами.

Такого от Берсенева я не ожидала.

– Что-то не похоже на вас, склонного, скорее, к замкнутой жизни. Добровольно покинули Оксфорд, почти десять лет провели затворником на Ямайке…

– Счастливейшие годы, счастливейшие… Все мои главные открытия… Одна из лучших лабораторий мира. Эх, Ямайка! До Северной и Южной Америк – рукой подать, рядом Куба, Антильские и Багамские острова. А природа! Да еще шесть веков назад старик Колумб назвал Ямайку обителью блаженства. Правда, в сезон дождей – это май-июнь и ноябрь-декабрь – ливни, как из ведра,

но остальное время – райский уголок. Именно здесь я узнал однажды, что схлопотал премию Авиценны, многие считают ее престижней Нобелевской. Два миллиона долларов, прием в Вашингтоне у президента, – кто не мечтает о такой удаче…

Помню, улетать в Вашингтон должен был утром 12 сентября. А накануне, ближе к вечеру, оседлал свой джип и поехал на этюды – по лесной паршивой дороге, к высохшему озеру. Там скалы – как стадо окаменевших динозавров… Сижу, стало быть, на стульчике раскладном, малюю пейзаж. И представьте, Беатриса, провожая взглядом стаю каких-то синекрылых птичек, задрал я свою, тогда еще кудрявую голову, – и остолбенел. Надо мною объявилась нежданно-негаданно здоровенная башня, вроде Эйфелевой, но не из металла, а из оранжево-серебристых молний. Не успел опомниться, а уж материализовалось внутри этой иллюминированной великанши эдакое колесико, ободочек – в поперечнике с римский Колизей. Колесо показалось мне раскаленным до белизны, а внутри его чуть дымилась спиральная туманность: фиолетово-молочная, с завихрениями и переливающимися огоньками звезд. В общем, планетарий при дневном свете. И рушится планетарий прямо на меня. И я вырубаюсь, будто током высокого напряжения ужаленный.

Очнулся. В ушах гудит, голова раскалывается. Под куполом моего планетария – тьма-тьмущая. Лишь внизу, по замкнутому кольцу, полоса тусклого света. Фосфоресцирующий забор для одинокого лауреата… Что делать? Побрел к забору. Он оказался гладким и холодноватым овалом вышиною с трехэтажный дом. Двинулся вдоль забора, как зверек в круглой клетке, и вообразите, Беатриса, подхожу к разлому. Будто лайнер океанский переломлен надвое, а на срезе торчат трубы, коммуникации, колеса, рычаги.

Разлом в ширину был метров пять. Я покумекал – вдруг облучусь? – но рискнул-таки и шагнул в проход. Пробираюсь в полутьме, съежившись от страха, уже и Луну заметил вроде бы в просвете впереди. Глядь – мертвое тело. И не просто мертвец, а разрезанный надвое – от плеча до пояса. Как ударом меча. Да таким лютым ударом, что половинки раскидало к противоположным стенам разлома.

Решил миновать мертвеца посередине, от одной фразы волосы встают дыбом, верно, Беатриса? Внезапно та половина, что с головою, открывает глаза и начинает бубнить, как заведенная: "Ты должен меня спасти… Ты должен меня спасти…" Я опять остолбеневаю, глядя на говорящего покойника. "Попытаюсь, – отвечаю, – помочь, любой врач дает клятву спасать жизнь человека". – "Я не человек, – изрекает рассеченный надвое. – Белковоподобный самовоспроизводящийся автомат. Из других миров и времен". Прямо так и заявил, Беатриса. "Чудесно, – говорю, – за последние полвека мы, земляне, избалованы визитами небожителей, правда, спасать никого не приходилось". Попросил он для начала соединить его расчлененный организм. Ухватился я за нижнюю половину (он был в эластичном комбинезоне и высоких сапогах) и поволок к верхней, удивляясь легкости плоти. На срезе она была бескровной, мраморно-белой, а внутри – вместо сердца, легких, кишок и прочей требухи – фосфоресцировали загадочные кристаллы, трубки, колбочки, соединенные попарно шарики. Вскоре разглядел и лицо пришельца: удлиненные скулы, благородной лепки лоб. Особенно выделялись глаза – непомерно большие, как бы гипнотизирующие. А голову венчал прозрачный изящный колпак, в нем роился туман, испещренный синеватыми блестками, будто там томился в неволе заколдованный свод ночных небес. "Теперь проследуй в навигаторскую, – сказал небожитель, когда тело было соединено. – Задействуй под центральным экраном вторую плату справа в нижнем ряду, как укажет стрелка. Больше ничего не трогай". Тут возникла в воздухе светящаяся зеленоватая стрела и пошел я вслед за нею… Скажу одно: достаточно было взглянуть на плавающие в пространстве навигаторской разноцветные трехметровые кристаллы, чтобы убедиться: к Земле-матушке колесообразный корабль не имеет отношения.

Когда же вернулся, выполнив наказ, пришелец сказал: "Запомни, я на вашей планете –

не по своей воле. Мой светолет потерпел аварию в гравитационном вихревороте и оказался отброшенным в прошлое на полторы тысячи лет. Не беспокойся, вреда не принесу. Когда спасешь меня окончательно, я устраню эти незначительные повреждения, – он указал на разлом, – и отбуду в свои миры и времена. Если пожелаешь, и тебя приглашаю с собою, – награда за помощь в беде". Я поблагодарил небожителя из далекого будущего и поинтересовался, что означает окончательное спасение. Оказалось, я должен был на протяжении 34 часов время от времени задействовать определенные приборы в навигаторской. "Теперь отключусь на тридцать семь минут, – сказал он. – И воссоединюсь с самим собою – адаптационно-регуляторным тридцатимиллиардновариантным автоматом. Надеюсь, ты не покинешь меня и выполнишь третий закон вселенского содружества, который гласит: "Разумный, спаси разумное". И пришелец закрыл глаза.

Я выбрался из трубы, увидел земные звезды, Луну, черную стену леса неподалеку. Посмотрел на часы: около четырех утра. До отлета в Вашингтон оставалось меньше пяти часов, да еще дорога по ночному лесу съест не меньше часа… Не стану лгать, что я долго терзался, как поступить. Если бы речь шла о человеке, я, естественно, пренебрег бы приемом в Белом доме. Но жертвовать славой и престижем ради какой-то белковоподобной говорящей куклы?.. Она и без меня, небось, самовоспроизведется, подумалось мне, пусть не за 34 часа, а за 100, какое имеет значение… Завел джип и уехал. Берсенев замолчал.

– Занятное приключение, – с трудом вымолвила я. – Хотите чаю?

Он по-прежнему молчал, блуждая где-то в лабиринте своего прошлого. Наконец, заговорил:

– На Ямайку вернулся через месяц – уже с мировою славой. И опять наведался к окаменевшим динозаврам. В полной уверенности, что пришелец давно помахал землянам ручкой. И что же обнаружил на месте огромного корабля? Полуразвалившийся остов. Бурый, трухлявый. Осыпающийся при малейшем прикосновении, как пепел. На том месте, где я оставил пришельца, виднелась горка тлена. Зато кругом разросся какой-то невиданный ползучий кустарник с шипами и жирными листьями, его ветви пронизывали останки корабля. А когда кончился в декабре сезон дождей – вообще не осталось следов. Никаких. Стена кустарника соединилась со стеною леса, словно так было со времен Адама и Евы… Ну а потом эта история с чексами, которая отняла у меня и славу, и свободу. Хотя как генетик я ни в чем не повинен, ибо только в безумии можно было затеять такой опыт.

– Кто же тогда повинен? – вырвалось у меня.

– Уверен, это месть автомата-пришельца. Или тех, кто за ним стоит в иных мирах.

– И кто за ним стоит, по-вашему?

– Космобоги, создатели пришельца… Хотя нет, не они. Боги, как вы любите выражаться, Беатриса, не наказывают дважды.

– А вы думаете, что наказаны дважды?

– Сначала явились, как из преисподней, чексы. Теперь небеса отняли у меня Екатерину… Да неужели так уж виноват пред небесами я, Беатриса?

– Я Беатрисе благодарна хотя бы за то, что не вмешивается в личную жизнь колонистов, не занимается морализаторством, – говорила Екатерина, прижимаясь к Алану. Они лежали в его постели, истомленные объятиями. – Господи, ты вернулся на Землю – и возвратил мне сына. Ты вернулся на Землю, зная, что тебя ждет суд, а мог бы странствовать во Внеземье вечно, обосноваться на красивой необитаемой планете – и жить, как в раю…

– Милая, я и здесь с тобою – как в раю. – Он улыбнулся.

– А Дана прости. Не ведает, что творит. Слишком ревнив. Даже сказал мне однажды, правда, будучи пьяным, что уничтожит всякого, кто встанет между ним и мною. Всегда был тираном – тираном, не склонным к раскаянию. Даже из трагедии на Ямайке, о которой я тебе вчера рассказала, не сделал должных выводов. Поверь, его ничто не изменит – мания величия неизлечима.

– Извини, но почему ваш сын носит не его фамилию?

– У Олега другой отец. Он погиб в автокатастрофе. Это давняя история… Ты спросишь: любила ли я Берсенева? Положа руку на сердце, нет. Почитала. Если угодно, боготворила. Я обязана ему многим, если не всем. И когда разразилась трагедия на Ямайке, и Дана осудили, я добровольно прилетела на Корону вместе с ним. Законом такое запрещено, но я убедила Сенат сделать исключение. И вольна вернуться на Землю, когда захочу.