БЧ. Том 4
Шрифт:
Крокодил слушается и тут же оттяпывает от акулы новый кусман. Видимо, исходя из логики: «Не съем, так понадкусываю».
Остальные «зори» занимаются нахлынувшими басмачами. Взрывы, визги, треск камня. Я не даю вымесам далеко уползти. Пинками забиваю британцев в угол. Заставляю рычаще-мычще-чавкающую толпу аристократов подняться, опираясь о стенку лапами, копытами, тентаклями. Бью под дых каждого, пытающегося драпануть, монстры тут же соскальзывают по стенке. Снова дергаю за шиворот вверх. Рук не хватает. Поэтому образовываются мильфиновые щупальца — подсобить. Против совместной силы сэра Рино, Шарика и Т-1000
– Где они?! — дышу я в перекошенную морду горгулье. Не дождавшись ответа, хватаю его за голову и сжимаю кулак. Кочан горгульи взрывается фонтаном мозгов. Череп под железными пальцами вминается внутрь.
Подхожу к следующему британцу. Из моего наплечника вырастает щупальце с широким лезвием палаша на конце.
– Говори, - приставляю палаш к горлу бычьеголового.
— О ком ты вообще? Му-у!
Ах, суки, вы еще издеваетесь?
Чкирк.
Захрипев, бычара с перерезанным горлом падает на пол пещеры. Помычи мне еще! Красная кровь толчками выходит из раны и хлюпает под разноножьем других аристократов.
– Где они?!
Псих-волна бьет по тварям. Вымесы сходят с ума от ужаса, скопом бросаются на меня. Глаза каждого горят безумием. Чувствую — мои тоже.
– Где они?!
Мильфиновое щупальце утончается до острого шила. Я подступаю к разбушевавшимся сэрам и организую бесплатную лоботомию. Спица вонзается в ухо волку-вымесу.
– Где они?!
Вставляю шило в глаз питону.
– Где они?!
Ударом локтя сношу голову каменному демону. Другая рука принимает форму крюка, и я начинаю вспарывать животы кричащим рыцарям Туманного Альбиона.
– Где они?!
Глаза заволакивает багровый туман, в висках стреляет. Когти и жала британцев скребутся по стальной шкуре, пока мои руки выбивают жизнь из аристо.
– Где они?!
– Где они?!
— Перун! Успокойся! Это Али! Наш Крокодил! Не смей насаживать его на крюк! Я тебя тогда сама урою!
Голос Ясны прорывается сквозь кровавую пелену. Оглядываюсь: я весь в крови. Стою на четвереньках, вокруг трупы британцев, подо мной что-то двигается. Опускаю взгляд и вижу потрепанного мутанта.
— Аднака, боднул ты лиха, — хватает Али ртом воздух. Видимо, хорошенько под дых ему наддавал.
Откатываюсь от крокодила и шатаясь встаю на ноги. Аяно трясет катаной, сбрасывая красные брызги. Японка смотрит на меня.
— Лагерь зачищен. Имперские мечи просматривают склады.
Нависаю над ней огромным танком.
– Пленные?
— Нет никаких пленных, — качает головой Аяно.
Смотрю ей в глаза. Японка сглатывает и опускает взгляд. Сейчас ее бравада глубоко запряталась, выглядела ужасная Мононоке, как жертва перед хищником. Я разворачиваюсь и громыхаю прочь из казарм.
— Куда ты? — шепчет Аяно, даже руку протягивая вслед моей бронированной туше.
Хмыкаю — наивная. Вы пойдете со мной. Ночь еще не кончилась, а афганских баз на юге гор хватает.
– В гости к маджахедам.
К утру мы зачистили еще двадцать три укрепрайона афганцев. Моих девушек не было ни в одной.
Просыпаюсь
Рядом на раскладушке, закинув на меня обнаженную ногу, лежит Бестия. На ней только майка и трусики. Вся взъерошенная, глаза усталые после бессонной трудовой ночи, но горят ласковым огнем, как у прирученной кошки.
— Перунчик, мы найдем их, — гладит спецназовка ладонью мое лицо. — Найдем твоих женщин.
Поворачиваюсь, мы оказываемся лицом к лицу.
— Давно поняла?
— Сразу, по прядям, — кивает она вниз. Прослеживаю взглядом. И правда, все еще сжимаю в кулаке локоны. — Завидую им. Зачистить сотни террористов ради них. За одну ночь. Никто другой из мужчин на такое не способен.
Она задирает майку, берет мою руку — ту, что без локонов — и притягивает к своей груди. Пальцы задевают сосок, меня прошивает током. Чувствую, как кожу девушки покрывают мурашки. Она готова утешить меня всеми способами. Да, ради таких женщин стоит убивать террористов.
— Это еще не всё, — говорю. — Сотен будет мало.
Отрываю руку от нежной мякоти. Рывком вскакиваю и иду к пролому в стене. Девушка вздыхает, с грустью провожая меня.
Пока хватит вылазок. Бессмысленно рыскать по кишлакам и подгорным норам. Похитители скоро сами объявятся. Я же пока должен медитировать. Если успею подлечить астральное тело, хотя бы до еще одного фрактала, то уже время не зря потрачу.
За моей спиной раскрываются черные крылья. Оттягиваю штору с пролома и ныряю в рассветные лучи.
Мишель выглядывает из окна «клуба». Тонкий силуэт вырисовывается на высокой крыше минарета. Судя по сидячей позе, Перун медитирует.
— Разве правильно его оставлять одного? — от беспокойства латинка ломает пальцы. — На такой верхотуре?
— Ему пришлось туда забраться, чтобы пигалицы, как ты, не мешали, — бурчит Бестия. Свои же собственные слова отзываются внутри болью — ведь она сама такая же! Пыталась завести Перуна, когда у него горе. Вот же бестолковая!
— Пришла обзываться? — спрашивает латинка.
— Нет, обрадовать, — фыркает спецназовка. — Ночью мы зачистили южное предгорье от крупных вооруженных формирований. Дороги пусты. Можешь убираться восвояси. Братик, поди, заждался.
— Вот как, — насупливается вдруг Мишель. — Спасибо, я сообщу девушкам и попрошу у командира Ливера сопровождение для них.
— Для них? — Бестия замирает. — Сама-то тоже уберешься, надеюсь?
— Уберусь, — кивает кинозвезда. — Но чуть попозже.
Мишель снова смотрит на молодого юношу, сделавшего для нее так много. Ее спасителю сейчас тяжело. Случилось что-то страшное. Те волосы в шкатулке — символ ужасного действия. Она обязана бросить хоть немного света на черную полосу в жизни Перуна. Хотя бы попытаться…