Базилика
Шрифт:
Почему он ударил незнакомца без предупреждения или причины? Я задал этот вопрос. Певеч безучастно уставился на меня, оставив вопрос без ответа. Он видал и более опытных дознавателей, чем я. Но потом я понял, в чем дело.
— Спроси его, почему он убил Карузо, — попросил Галли.
Я задал другой вопрос:
— Когда вас посвятили в сан, святой отец?
— В 1948 году.
— В Чехословакии, при коммунистах?
Едва заметный кивок.
— Святой отец, сколько времени вы провели в тюрьмах при коммунистах?
Последовала
— Двадцать семь лет, четыре месяца и девять дней.
Я ожидал чего-то в этом роде. Но не целую жизнь. Боже! Двадцать семь… за то, что он был священником.
— Ради веры это почти ничего, — сказал он с достоинством и одновременно с некоторой скромностью.
— Откуда у вас это замечательное кольцо, отец?
Он нервно покрутил его левой рукой и спокойно ответил:
— Это подарок, который я получил после освобождения. От Его святейшества… не этого, а того, раньше.
Мы могли бы проверить, разослать факсы в Прагу, Братиславу или любой другой уголок несуществующей ныне страны, в которой он родился, но я знал, что это бессмысленная бюрократическая формальность. Он говорил правду, невероятную, но неопровержимую. Этот праведник никого не убивал.
В небольшой комнате воцарилась тишина, постепенно становясь невыносимой. До ряби в глазах я разглядывал досье. Певеч смотрел в никуда.
— Отец Певеч, — сказал я, когда мое терпение кончилось, — ваше пребывание на куполе нас не интересует. А также ваши действия на крыше. Если хотите знать, то вы меня ударили, но у меня очень крепкая голова…
Впервые в заключенном, отсидевшем двадцать семь лет, затеплилось что-то человеческое.
— Вас! Я не хотел ударить вас так сильно. А потом вы упали… мне так жаль…
— А теперь позвольте мне рассказать вам, что, как мне кажется, произошло на самом деле. Вы видели что-то, произошедшее на крытой галерее под куполом. Когда пришел тот человек — это был я, — вы набросились на него, потому что боялись, что каким-то образом «органы», — я сделал паузу, чтобы намекнуть на то, что речь идет именно о той организации, с которой он познакомился при коммунистах, — что «органы» непременно постараются вовлечь вас, даже обвинить в этом. Вы ударили меня и убежали по переходу, по которому туда поднялись…
Певеч хранил молчание.
Наконец он произнес:
— Это произошло в первые мгновения рассвета. Они разговаривали, спорили. Потом… он упал. Что я мог поделать? Я выбежал на крышу. Остальное… вы правы. Мне очень жаль.
— Кто были эти люди? — продолжал я.
— Их было двое, оба мужчины, кажется. Я был далеко, на противоположной стороне галереи купола… у меня зрение… я думаю, допускаю, что они могли быть священниками, но я могу ошибаться.
— Лица?
— Слишком далеко.
— Что произошло?
—
— Тот, который убежал, как он был одет?
— Черные брюки, белая рубашка. Священник без куртки или воротника, мне показалось. Он ушел быстро; у него была элегантная походка.
— Он был высоким? Маленьким? Какого цвета у него были волосы?
Певеч пожал плечами.
— Мне жаль, но все произошло так быстро, и, боюсь, я смотрел больше на того, кто упал. Потом я побежал на крышу, прятаться.
Я дважды заставил его пересказать это, но не услышал ничего нового.
— Было так странно, — сказал Певеч, словно разговаривал сам с собой. — Тот, который упал, он не кричал.
— А вы бы кричали?
— Это было бы естественно.
Он немного подумал.
— Но, вероятно, не в базилике.
В итоге мы с Галли взяли Певеча с собой обедать. Когда полицейские вернули престарелому священнику его вещи, он порылся в пластиковом пакете и вытащил предмет около двадцати сантиметров в высоту, завернутый в рваные газеты. Деревянная статуэтка Франциска Ассизского.
— Думаю, это должно остаться у вас, брат Пол.
Я взял статуэтку. Милый сувенир, даже несмотря на то, что правая рука Франциска, всегда изображаемая поднятой в приветствии, была отломана в результате насильственного столкновения с моей головой. За обедом мы много выпили.
Оставшуюся часть дня я прогуливался по площади Испании, дожидаясь Тилли, оказавшейся на этот раз нервной и раздраженной. Редакторы требовали от нее биографического очерка о папе, и настроение у нее было прескверное. Она разбирала груду газетных вырезок и документы Ватикана.
— Взгляни на это. Треди улыбается, кивает, машет, хорошо выглядит и умно говорит. Он молодой, энергичный, красивый — но этим разочаровывает еще больше. Потому что если на папском престоле он все время выглядит спокойным, то совершенно ясно, что, кроме развенчания нескольких старых и давным-давно умерших святых, он не сделал ничего. Он зануда. Скучный, скучный, скучный, — отрезала Тилли.
— Все-таки он хороший, — попытался возразить я.
— Чушь. Терпеть его не могу. Если Бог действительно существует, Он бы дал нам неординарного папу. Войтыла был отвратительный, но, по крайней мере, это была интересная личность.
— Разве ты не слышала, что Треди, возможно, скоро предпримет кое-что новенькое? Исповедь, не выходя из автомобиля? Месса в Интернете? Рукоположение в сан женщин и развитых не по годам детей?
Тилли фыркнула.
— Эти слухи распространяют скучающие вроде меня. Треди и улицы не перейдет, если у него не будет на это подписанного конклавом разрешения. Евнух.