Чтение онлайн

— Как мило. В следующем году, да?

Тилли пожурила.

— Не приставай. Это будет раньше, чем ты сказал, Пол, и ты это знаешь. Я рассказала Марии, что тебе известно обо всем происходящем в Ватикане, а ты делаешь вид, будто не знаешь, когда и куда отправляется папа.

— Меа culpa. Меа maxima culpa, [56] Мария. Я так занят религиозными размышлениями, что иногда забываю о повседневных делах. Его святейшество собирается съездить

домой в Польшу?

Другой папа. Они рассмеялись.

— Ты тоже собираешься в Нью-Йорк? — спросил я Тилли.

— Да, сэр, да, сэр, с тремя полными чемоданами. На самолете папы вместе с Марией. Поехали с нами, повеселимся.

Матильда Райт была лучшей из немногих оставшихся в Риме американских штатных корреспондентов. Она писала о событиях в Ватикане, а также на большей части южной Европы и Ближнего и Среднего Востока; «Зона крови и чеснока», как она это называла. Ее квартира была также и офисом, хотя она так много путешествовала, что вполне могла обосноваться в Стамбуле, Мадриде или Сараеве.

Одна из польских традиций, которую Треди поддерживал и впечатал в свой собственный имидж, — это пышные заграничные поездки. Если на то пошло, он так же, как и Иоанн Павел II, много путешествовал по Италии и частенько наведывался в римские приходы. Треди не раз звал меня с собой, но я так ни разу и не съездил с папой за границу. Все из-за brutta figura, как это звучит по-итальянски, — плохих манер, по крайней мере для того, кого журналисты считают своим человеком в Ватикане. Шутка, конечно.

Даже если вы будете внимательно следить за происходящим в тихих коридорах старейшей на Западе организации, все равно по прошествии пяти лет у вас будет лишь самое скромное представление о том, как и что делается в последнем оставшемся в мире намеренно непрозрачном и невозмутимо авторитарном государстве. Я не утверждаю, что разбираюсь во всех тонкостях, но меня это не особенно волнует. Для друга папы мое поведение, возможно, покажется странным, но это не так. Треди был моим другом, которого неожиданно избрали папой. И наша дружба касалась только нас.

Тилли подняла свой стакан.

— На самом деле мы с Марией пили, чтобы помянуть одного общего знакомого, который скоропостижно скончался, когда я была в отъезде.

— Мои соболезнования.

— Монсеньор, который отвечал за контакты с прессой от департамента справедливости и мира. Лука Карузо. Один из очень немногих в Ватикане, кто не только с удовольствием общался с репортерами, но к тому же был честен.

— Он отправился помолиться и упал с купола в базилике, — добавила Мария. — Чудесный, добрый человек. Терпеливый и очень умный. Я многому у него научилась. Очень жалко.

— Мы все любили и уважали его.

Тилли вручила мне новый

бокал.

Почему никто не сказал мне, что Карузо регулярно общался с ватиканскими журналистами, занимавшими крайние позиции, и, похоже, удовлетворял их всех? Имело ли это значение? Возможно. Чем больше я узнавал о Карузо, тем меньше понимал, что это был за человек — радикал новой формации или бескомпромиссный фанатик.

Женщины немного поговорили о Карузо как об отсутствующем друге, и в конце концов я оправдал свое приглашение на выпивку, рассказав Тилли и Марии несколько ватиканских анекдотов «для своих», расцвеченных таким образом, чтобы соответствовать слушателям. И конечно, с подобающей случаю непочтительностью. После третьего бокала бурбона я начал было рассказывать историю о Треди, играющем в гольф с преемницей матери Терезы. Но тут я заметил, что огонь в фиалковых глазах стал ледяным. Тилли толкнула меня ногой.

— Конечно, когда католики смеются над своей церковью, они делают это с таким же добрым чувством, с которым любовники смеются над собственными слабостями, — неуклюже закончил я.

— Добрый юмор всегда приветствуется, но церковь и Его святейшество не должны быть предметом насмешек. Я права, брат Пол? — ласково спросила латиноамериканка.

— Конечно.

Набожная журналистка? Оксюморон. Все равно что католический университет, благочестивый брат или работающая пресса.

— Мария пишет для довольно традиционалистской газеты, — вскользь заметила Тилли, выбрасывая для меня сигнальные флажки.

— Я стараюсь следовать тому, что предписывает католическая религия, — строго сказала Мария.

— Мне нравится мысль, что все мы — хранители нашей веры.

Осторожность — братская добродетель.

Еще через полчаса шутливого разговора Мария собралась уходить, оправдываясь тем, что ей пора на интервью. Когда она ушла, Тилли села мне на колени и обвила руками мою шею. Я целомудренно поцеловал ее в щеку.

— Как поживает мой любимый представитель духовенства?

— Терпимо.

— Ты скучал по мне?

— Все время. Где ты нашла эту Жанну д'Арк?

— Журналисты — племя маленькое. Мы знакомы довольно давно. Она милая, и на самом деле в ней больше политики, а не строгости, как бы ей самой хотелось. Однако следует заметить, сир, что ваши бедные глаза, должно быть, устали после усердных попыток очаровать Марию.

Она прижалась плотнее. Я повернул голову, чтобы уберечь ухо.

— Как там Треди? О нем мало что услышишь в краях, где нет Бога, кроме Аллаха, а Мухаммед — пророк его.

— У него все в порядке, много работает, посылает всем свою любовь.

Солнце почти село, но на террасе было невыносимо жарко. Как же, черт возьми, его звали?

— А как поживает… гм…

Я знал, что он из Рима, и они знакомы несколько месяцев, но это все, что я мог сказать о последнем предмете страсти Тилли.

— Вернулся к жене, ублюдок.

— Извини.