Байкальский экспресс
Шрифт:
С минуту оба они молчали.
– А почему, майор, - спросил вдруг омоновец, - ты послал опознавать курьера проводницу? Можно было соседа отправить, с кем он ехал. Глядишь её бы не подстрелили.
– А потому, Гриша, - сказал майор, поворачиваясь к нему лицом, - что опознать надо ещё и сумку. Она её видела при посадке, а сосед - нет. Представь: она сумку не опознаёт. Тогда я того обходчика мигом подвешиваю за яйца. Чтобы лапшу на уши не вешал. И гостя его рядышком пристрою. Пусть на ветерке вместе покачаются.
Камуфляжник хмыкнул.
– Суров ты, майор, однако. Но кристально
Я хотел было улыбнуться этой как будто бы шутке, но сообразил вдруг, что шутка не того... не смешная. Когда лежишь, вытянувшись во всю немалую длину, и дышишь так, чтобы самому не было слышно, то голова работает замедленно...
– Тогда надо брать их обоих, - упрямо сказал омоновец.
– Мало ли что.
– Возьмём, - досадливо отмахнулся майор.
– Не спеши, подойдёт срок. Гр-ражданин пассажир! Куда вы?
– рявкнул он на кого-то и поспешно выскочил наружу.
А омоновец Гриша сел, закурил и, прищурив глаз, о чём-то задумался.
Задумался и я, но в более неудобной позе. И поскольку голова, как я уже упомянул, работала у меня в такой позе замедленно, то лишь сейчас я сообразил, что, к немалому удивлению, мог бы сегодня посетить Селивёрстыча безбоязненно. Потому что... гм... потому что Мущепако боялся отпускать омон на ночь глядя. Важная информация.
Приближался вечер этого утомительного, полного событий дня, и теперь в свете последних событий мне было необходимо при первой же возможности покинуть своё убежище и бежать к доброму обходчику. Ибо настоятельно требовалось обсудить с ним создавшуюся ситуацию. Качаться на ветерке, будучи подвешенным за что бы то ни было, мне не хотелось, а доказывать свою невиновность майору было в высшей степени утомительным занятием. Как и доказывать что-либо вообще людям, живущим по принципу: я начальник - ты дурак...
Но возможности для побега пока, увы, не было. На платформу то и дело поднимались люди, тревожно переговаривались, курили, искали что-то в сумках и рюкзаках. Под сиденья никто не заглядывал. Все ждали проводника с собакой и врача, и удивлялись, почему их до сих пор нет.
А между тем солнце садилось, воздух густел и предметы понемногу теряли подробности своих очертаний. Я лежал, плавно и бесшумно шевеля конечностями, чтобы не затекли, и придумывал множество способов, как из темницы выбраться на свет божий. Способы ни к чёрту не годились. И
ещё я думал о том, что доблестная наша милиция пока лишь занимает оборону и несёт потери. Инициативой владеют преступники. Почему так?
Тревожно. Кругом тайга и горы; ни тебе патрулей, ни телефона доверия, ни раскрытия по горячим следам...
В таких безрадостных раздумьях прошло немало времени, и вдруг что-то в окружающей атмосфере изменилось. Народ попрыгал с лавок и кинулся к бортам, а потом и вовсе побежал с платформы. Послышались радостные возгласы и я ощутил доносившийся снизу гул и ритмичное постукивание... То прибыла долгожданная дрезина.
Решив воспользоваться подходящим моментом, я жадно припал к щели между досками. И увидел: посреди платформы неподвижно стоит коренастый мужик в камуфляже и с автоматом наизготовку.
Этот живым не выпустит. Я огорчённо улёгся на бок и стал внимательно слушать.
И услышал
На дрезину по пути следования, оказывается, было совершено нападение. На подходе к одному из туннелей она попала под перекрестный огонь: кто-то стал палить в лоб со склона горы, в которой был прорезан туннель, и когда дрезина затормозила - в левый бок. Но вот что странно: ни ехавший на ней врач, ни двое охранников, ни проводник собаки, обученной отыскивать мины и фугасы, не пострадали, а вот сама собака была тяжело ранена двумя пулями: одною ей пробили брюшную полость, а другой раздробили кость передней лапы. После этого обстрел дрезины прекратился. Врач железнодорожной больницы, человек неробкого десятка, настоял на продолжении путешествия, и после тщательной разведки дрезина двинулась дальше.
При обсуждении этого эпизода боевой милицейской жизни майор сильно матерился. Омон угрюмо молчал. Следователь Мудраков недоумевал,
почему дрезину послали, не обеспечив её исправной радиосвязью; тогда можно было бы вызвать подмогу. Впрочем, она бы всё равно не успела.
Потом ребята в камуфляже перенесли на платформу пострадавшую собаку,
майор и следователь ушли навестить врача и раненую проводницу, а омон отправился занимать позиции согласно боевого расписания. О том, чтобы послать наряд в дом путевого обходчика, более никто не заикался.
На платформе остались проводник с собакой, лежавшей на подстилке, и один из автоматчиков.
– Надо ему шину вот сюда наложить, - сказал проводник.
– Поищи две палки поровнее. Бинт у меня есть.
Автоматчик спустился с платформы и, хрустя галькой, пошёл к кустам. Так, сказал я сам себе: или сейчас, или никогда...
Став на четвереньки, я спиной осторожно поднял крышку, встал и одною ногой переступил наружу. Когда проводник, сидевший рядом с собакой, повернул голову, я, нагнувшись, вытаскивал одну из деревянных реек, на которых лежал.
– Такая пойдёт?
– негромко спросил я, показывая её.
Проводник, худощавый солдат, молча глядел не на рейку, а на меня, и в полутьме я видел его широко открытые глаза.
– Надо или не надо?
– в нетерпении спросил я.
– Здесь ещё одна есть.
– Давай, - наконец, сказал он и протянул руку.
– Сойдёт.
Я закрыл сиденье - пусть теперь кто-нибудь докажет, что я был под ним - и, отдав ему рейку, не спеша по ступеням спустился на землю.
Прошёл немного в сторону поезда, который опять был обречён стоять и ждать помощи, и осторожно, цепляясь за редкую траву, спустился к берегу Байкала.
Наконец, свободен...
* * *
Скорее всего, проводник умирающей от ран служебной собаки никому ничего не сказал о фокусе с рейкой. У него от других дел голова пухла. Поэтому погони за мной не было.
Пройдя с километр по берегу, я поднялся наверх. Быстро темнело,
багровый закат уходил за вершины дальних гор. Снизу доносилось мерное шуршание волн, бьющих по розоватой прибрежной гальке. Тоскливо кричала какая-то ночная птица.
Я шёл на запад, держась в тени скал. Иногда присаживался на попадавшиеся в пути каменные глыбы, ещё хранившие тепло солнечного дня. Сидел и думал. Думать сидя было как-то сподручней.