Баязет
Шрифт:
– Давить бы их! – сказал Карабанов. – Мне противно смотреть, как турок обходит собаку, если она лежит посреди дороги. Да и собаки-то – словно пауки: худущие, длинноногие, только живот один и есть!
– Собаки янычар боятся европейцев, – пояснил Клюгенау. – Вон смотрите, я пойду на эту псину, и она свернет с дороги!
– Не надо, барон, – удержал его Карабанов, – еще возьмет да вцепится. А я никогда не знал, что делать в таких случаях: человека отрывать от собаки или собаку отрывать от человека…
Пережидая полуденный зной, Карабанов и Клюгенау искали в эти дни спасения в тени
– Слушайте, Карабанов, – неожиданно сказал Клюгенау, – нет ли у вас денег? Не мне, поверьте, а майору Потресову: у него немалая семья, он очень нуждается. Я заложил свои часы маркитанту Ага-Мамукову, и у меня больше ничего нету.
– Ни копейки, барон, ни копейки, – признался Андрей. – Было бы – дал, конечно.
– Жаль, – опечалился прапорщик, – майор Потресов – хороший человек, я его давно знаю.
Карабанов остановился: прямо над ним, из окна балкона, забранного деревянной решеткой, с хитринкой смотрело на него совсем юное лицо гаремной затворницы. Лукаво смеясь, девушка показала офицеру розовый и острый язычок; было видно, как она борется с кем-то, кто пытается оттянуть ее от окна.
– Смотрите, барон, смотрите, – восхищенно пролепетал Карабанов, – да их там много…
Из окна, привставая на цыпочки, чтобы заглянуть через плечи подруг, смотрело уже несколько женщин. Одни жевали смолистую кеву, иные курили ароматные соломки. Карабанова поразило, что лица их были утонченно-красивы, почти европейские, белизны необыкновенной; гаремные жены делали поручику знаки, объясняя что-то на пальчиках. Одна из них, заметно постарше, бросила Андрею бледный восковой цветок и, ложась локтями на подоконник, качнула тяжелыми, как браслеты, серьгами.
– Слушайте, господин поручик, – сказала она чисто по-русски, – вы не знаете случайно, как сейчас в Петербурге – открыта Кушелевская дача или нет? Я там пела целых три года… И если встретите, то спросите графа Витгенштейна, помнит ли он Галю Фиккельмон? Это я – Галя Фиккельмон с «Минерашек», меня гвардионусы в Петербурге на руках носили…
Но вот женщины разом отшатнулись от окна, и на Карабанова угрюмо посмотрело по-бабьи сырое лицо блюстителя гаремной нравственности. Евнух сплюнул вниз и задернул окно ширмой.
– Ух и дал бы я тебе в рожу! – сказал поручик.
Офицеры прошли в лавочку духана, стены которого были убраны парижскими литографиями с изображениями юных гризеток или матросов с могучей грудью; здесь же висели вензеля султана и коллекции бритвенных ножей. Дырявые диваны были покрыты рогожками из египетских тростников.
Содержал лавочку какой-то медлительный человек с узкими подведенными глазами; в великолепной чалме, скрученной из белой кирманской шали, он сидел в углу духана, в окружении шумящих кофейников и булькающих наргиле, держа в одной руке носок туфли, а в другой янтарный мундштук.
– Перс, наверное, – решил Андрей.
– Нет, – возразил Клюгенау, – он больше похож на халдея или даже на бахтиара; видите, какой у него покатый лоб и высокий затылок.
Они
– Я вижу, что у вас испортилось настроение, – заметил Клюгенау.
– Это пройдет, – вздохнул Карабанов. – Просто певичка с Полюстровских вод случайно назвала имя человека, которое мне было неприятно слышать.
– А-а, – догадался барон, – вы мне кое-что уже рассказывали об этой гвардейской истории. Это, кажется, тот самый граф, с которым вы отказались стреляться?
– Да, он. Но теперь я бы встал к барьеру и непременно убил бы его! – заключил Карабанов со злостью и замолчал.
Неведомый певец, под дикие завывания и визги, запел на майдане хвалебную песнь, долетавшую до офицеров, и Клюгенау почти машинально, в силу привычки, стал переводить:
– Слушайте, что он поет, Карабанов:
Нет народа умнее османлисов,Аллах дал им все сокровища мудрости,Бросив другим племенам крупицы разума,Чтобы они остались верблюдамиИ могли лишь служить правоверным…– Вы слушаете, Карабанов?
– Конечно. Мне это кажется занятным.
– А дальше еще занятнее, ибо касается нас:
Если бы даже Черное мореВозмутилось чернилами,То и моря не хватило бы,Чтобы описать, как богата Турция,Сколько в ней шелков и денег,Дорогих камней и лунноликих красавиц.Все народы завидуют славе Турции,Ее сокровищам и могуществу воинов,И потому они пришли к нам в Баязет…Певец издал какой-то печальный вой и замолк.
– Итак, – сказал Карабанов, опустив подбородок на эфес шашки, – я на днях ухожу… У меня будет к вам просьба, барон: если я не вернусь, напейтесь за меня хоть один раз в своей жизни.
– Я не сделаю этого, – подумав, ответил Клюгенау. – Я лучше напишу стихи на вашу смерть… Только вы, Карабанов, не погибнете. Вы – злой, а злым людям везет. Их любят женщины и не трогают собаки.
– А почему бы и вам, любезный барон, тоже не разозлиться? – улыбнулся Андрей. – Собаки бы вас боялись, а женщины – любили… А?
– Вы шутите, поручик, и ваши шутки злы. Но только не думайте, что я несчастлив, – нет, я счастливее вас, ибо я люблю…
– Что?
– А вот – все. Даже этого глупого певца на майдане. А что любите вы, Карабанов?
– Мне легче ответить вам, барон, чего я не люблю. Это застарелых долгов, пробуждения после пьянки, плохих лошадей и женщин, которые умничают в постели.
– Небогатый же у вас запасец! Вроде запаса остроумия у капитана Штоквица с его мифическим стаканом лафита.
– Но у вас, барон, нет и такого.