Чтение онлайн

— Да, — ответил ссутулившийся мужчина.

— Ну, если первый бой, то не считается. Первый бой всем прощается, это закон войны, его нарушать нельзя. Понял? — спросил он у Федора.

Тот промолчал.

— В первом бою главное выжить, не подставиться по глупости под шальную пулю, а то, что убивать не смог, — ничего, научишься. Я не знаю, что там говорит твоя вера, но если рядом будут убивать друга, что ты сделаешь? — спросил он Парова.

— Не знаю, — ответил учитель.

— Если не знаешь, уйди в дальний окоп и застрелись. А если хочешь остаться среди солдат, должен намотать на свой ус: нужно убивать немцев, чтобы они не убили тебя — прикрывать каждого кто рядом с тобой, так как они прикрывают тебя. Понял?

—

Да, — буркнув в нос, ответил Паров.

— И запомни: на войне свои законы. Родина тебя одела, накормила, чтобы ты стрелял. Сейчас знаешь, сколько народу в тылу голодает? И если ты ничего не сделал в ее защиту, грош тебе цена. И даже на том свете тебя как воина не примут, а вот они, те, что там, на поле остались, заслужили рай, если он действительно существует.

— Да, сволочь он! Я тоже в первый раз, но я точно одного толстого уложил — видел сам. А он, скотина, начал слова говорить: немцы люди, они тоже жить хотят, один Гитлер во всем виноват. А в Белоруссии Гитлер не видел и не знал, как они над людьми издевались. Сгонят всех — и детей и стариков — в сарай и сожгут его, а сами в этот же вечер гуляют, музыку слушают. Если бы такие скоты, как ты, все были, хрен бы мы их прогнали. Я хоть и пацаном был, но на всю жизнь запомнил, что это за люди. И офицеры, и солдаты, все — сволочи, гады. Они же нас за людей не считают, мы для них коровы, овцы, но не люди. Они могут идти за цветами в луг и по пути так это от нечего делать застрелить тетку, у которой пятеро детей голодных, и им плевать, что с ними будет. Они цветочки нарвут и пистолетиком побалуются. Так кого ты пожалел? Фашистов? — выкрикнул Федор и, сняв рацию, подбежал и ударил Парова ногой в живот. Мужчина упал на колени, согнулся и Федор хотел добавить, но Григорий поймал его за руку и оттолкнул в сторону. Мальчишка вскочил и со злостью кинулся на Гришу, но интернатовское воспитание гораздо сильнее деревенского. Григорий один раз, хлестко врезал ему в челюсть и произнес:

— Остынь! Хочешь воевать и немца бить?

— Да, — вытирая кровь и сопли, ответил Федор.

— Тогда держи себя. С немцами дерись, а своих не трогай. Первый бой самый трудный — он не считается, а во втором, я тебе обещаю как разведчик, лично пристрелю его, если он опять вздумает на дурачка проскочить.

Федор встал и произнес:

— Ты, Гриша, извини, что я на тебя попер. Хотел ему.

— Я тоже ошалел сегодня и тоже в челюсть получил, но это было во время боя. И то мне старшина замечание сделал: «Нельзя в зверя превращаться — убил, иди дальше, помогай другим». Понял?

— Да, — ответил радист Федор.

— А ты, понял? — спросил Гриша Парова.

— Понял. Вы меня, ребята, извините. Да, здесь война и гибнут люди. Здесь совсем другие заповеди жизни: или ты — или тебя. Все, я обещаю, что заплачу этим людям за смерть близких, у меня ведь тоже вся семья погибла. Считал, что Богу это было угодно, но, послушав тебя, за какие-то полчаса, понял, что Бог здесь ни при чем. Во всем фашисты виноваты. А сегодняшний прокол во время атаки я отвоюю. Знаю, мне самое опасное задание не доверят, но если вдруг так случиться, ты Григорий подскажи. Я умру, согласен, и если моя смерть сохранит хоть одну жизнь, я сделаю это без сомнения.

— Ну, вот. Это уже слова бойца Красной армии, а то мямлишь тут. А ты что? С тобой как? — спросил он Федора.

Мальчишка, только что готовый порвать мужика сидел на снегу, и, спрятав за локтем лицо, распустив длинные, до самого снега слюни, ревел.

— А вдруг меня убьют, и я не успею за мамку отомстить? — заикаясь, произнес он.

— Встать, солдат! Ты забыл, что я старший радист в батальоне! Выполнять приказ!

Федор поднялся, взял рацию и, вытирая слезы, пошел вперед. Григорий отвернулся, чтобы Паров не заметил, как у него сама по себе навернулась слеза. Слова мальчишки зацепили за душу, и он не смог сдержатся.

— Жалко! Всех

жалко, и я тоже — гад! Увидел вчера мирных немцев, и пожалел фашистов. Какие они люди? Были бы нормальными, вышли бы из окопов и сдались. Спросили бы, если сами не знают, за что мы убиваем друг друга. Я бы им ответил, что их всех обманули: высшая раса, непобедимая армия! Идите домой, но прежде посмотрите, что вы наделали! Но нет, они надеются, как мы в сорок первом, отбросить нашу армию и начать свое наступление. На что они надеются? У них же нет Урала, Сибири, Дальнего Востока. Вон уже пацаны воюют, а все верят в свою победу. А может, так и надо. Настоящий солдат до конца должен верить в победу. Это настоящие солдаты, а они кто? Обезумевшие люди! Пытаются спасти себя. Наверняка ведь понимают, что война проиграна. На что надеются, непонятно? Боятся! Гитлера, Сталина, русских, всего мира — что их, как собак, перевешают. А может быть, так и надо? Это ж не первая война с немцами? Сколько раз мы их били, неужели до сих пор не поняли, что не победить им нас? Лучший выход — просто всех их уничтожить, но тогда мы сами станем фашистами, а это невозможно.

Бойцы шли молча. У развилки дорог они встретили солдат из соседнего полка. Те Показали, куда пошел батальон Киселева.

— Да тут не перепутаешь, иди вперед и все, — произнес Григорий.

— А сколько еще идти? — успокоившись, спросил Федор.

— Не знаю, увидим, — ответил Гриша.

Дорога продолжала петлять. Наступила ночь.

Солдаты шли по незнакомой местности, ориентируясь по следам солдат, танков и машин. Вскоре они увидели костры. Часовые стрелкового полка встретили их и отвели в штаб. Пожилой полковник связался с Киселевым и тот прислал за отставшими бойцами замполита Суворова.

Через два часа, на рассвете Григорий встретился с комбатом и старшиной.

— Ну что, прогулялись? — спросил он.

— Так точно! — ответил Михайлов.

— Рации взяли?

— Да. Титова три дала. У старшины со склада я ничего не брал, — Григорий отдал ключи Савчуку, и после этого комбат попросил связаться со штабом.

Гриша включил рацию, настроил волну и сообщил об этом комбату. Майор доложил в штаб, что позиции батальона в двух километрах от первого рубежа города. Рассказал об усиленной обороне, ДОТах, фортах и нескольких рядах траншей. Получил приказ разместить батальон в ближайшей деревушке и ждать.

Бойцы батальона ждали команду Киселева. Никто не готовился к обороне и не окапывался. Они сидели у костров и курили. Комбат собрал ротных, показал на карте ближайшую деревню и приказал вести батальон туда.

Утром остатки батальона вошли в деревню. Солдаты увидели несколько домиков. Они стояли в ряд, а за ними начинались хозяйственные постройки: сараи и конюшни.

Бойцы не стали трогать местное население и расположились в холодных сараях. Каждый натаскал себе сена и сделал лежанку. Около сараев для тех, кто хотел согреться, жгли большие костры. Киселев устроился на сеновале с солдатами, приказал замполиту выставить караулы, а остальным отдыхать. Он понимал, что после боя и перехода люди устали. Старшина договорился с машиной — и к утру пригнали полевую кухню.

Веселый кашевар Егор встречал и расспрашивал каждого. Но вскоре его настроение изменилось. Он увидел, сколько человек осталось, и уже не спрашивал где тот или другой боец. Живые сами приходили за едой. Увидев Григория, Егор улыбнулся и, спрыгнув с подножки котла, попросил его отойти в сторону. Один из солдат, залез на котел, взял черпак в руки и продолжил раздавать горячую кашу.

Гриша рассказал Егору, что бой был тяжелый. Погибло много ребят, но приказ они выполнили — прорвали обводной рубеж. Кашевар хотел услышать что-то еще, но не стал упрашивать солдата. Он видел, как измотан Гриша. Радист поел и отправился в сарай к комбату. Увидев, что он спит, будить не стал. Проверил рацию и связался со штабом. Дежурная радистка ответила.