Барсуки
Шрифт:
Перегородки в вагоне были убраны. Было пусто и просторно. Оранжевые блики на стене, падавшие в окно, служили ныне единственным украшением неприютного Антонова жилища. У задней стены низкая дощатая койка на поленьях была постлана серым одеялом, с каемкой. Два окна забиты досками, одно сверх того завешено полосатой матрасной тканью, по четвертому звездами разбегались трещины, имея центром дырки от пуль, – все говорило о долгих и опасных мытарствах, вынесенных вагоном в путях товарища Антона. Стоял еще стол возле койки, на нем лежала бумага, и, почему-то, горела свечка – пламя ее, еле приметное в солнечном блике, качалось. Ни книг, ни хлеба, ни
– На виды наши любуетесь?.. – улыбчато сказал Брозин, ощутив прилив бодрости, потому, что справился наконец с пуговицами прежде, чем увидел его Антон.
– Здравствуйте, товарищи, – не сразу произнес Антон и сделал шаг к вошедшим, а Брозин сразу заметил, что приезжий хром.
– Вот... погреться зашли! Замерзли как два цуцика... – улыбаясь, сказал Брозин и тотчас же упрекнул себя за некую неискренность тона. – Холодно у нас тут! Весна наша не особенная... – и искал папирос на Антоновом столе, но папирос там не было. – Чего-нибудь курительного нету у вас?.. – заикнулся он, стремясь придать себе простоту и общительность в глазах Антона, но курить ему уже не хотелось.
– Это ты и есть здешний председатель? – не без любопытства спросил Антон, охватывая Брозина коротким взглядом.
– Нет, не я... Это вот он! – испугался чего-то Брозин и обернулся к предисполкому. Тот стоял в тени, глядя на горевшую без смысла свечу.
– Ну, здравствуй, – сказал Антон, подходя к предисполкому. Тот поднял глаза и в них стоял вопрос. – Что это вы тут бедокурите?..
– Мужики! – вздохнул предисполком и переступил с ноги на ногу.
– Мужики, чего вы хотите! – повторил сбоку Брозин. – В хвосте революций, товарищ! Возьмите вот хотя бы французскую... Например, Вандея!
– Ты что ж, в газете местной работаешь? Пишешь, что ли? – прервал уже без всякого любопытства Антон, глядя в пуговицу Брозинской куртки.
– Статейки иногда... работы много! – заторопился Брозин и ждал, что Антон спросит его о месте службы, но Антон не спросил.
– Будь добр, пойди, позови сюда начальника станции, – не меняя тона, попросил Антон, все глядя в несчастную пуговицу. – Найди и приведи...
– Часовому сказать?.. – поправил вопросом Брозин.
– Как же часовому? Часовой, значит ему на часах и стоять. Ты сам сбегай! – убедительно проговорил Антон и отвернулся к предисполкому. – Садись вот тут, поговорим давай... – Антон указал на койку по которой разлеглись теперь рябые оранжевые полосы – Кури, если, хочешь, – сам-то я не мастак по курительному делу. Так, на всякий случай, имею... – и достал из корзиночки, стоявшей под койкой, уже распечатанную пачку папирос. – Это тебя Сергеем зовут? Ну-к, вот тебе Никита кланяться наказывал, он теперь там у нас по военному делу орудует... Помнить велел!.. Сам-то из мужиков, что ли?
– Да, я здешний. Да ведь и Брозин здешний... вы напрасно на него давеча напустились. В нем маштаба, конечно, нет, мужиков опять-же не знает! а так, вообще, он хлопотливый, преданный, ничего... – конфузясь, говорил предисполком. – Я-то на крахмально-терочном тут работал...
– На крахмальном... – Антон помолчал. – Патоку-то ведь там же выделывают? Я вот кстати, – начал он, усаживаясь плотней и разглаживая
– Да его и не варят совсем... – полусмущенно улыбнулся предисполком, стряхивая на пол пепел с папироски. Он недоверчиво заглянул в лицо Антона, но там не было и тени какого-либо заигрыванья. – Такое корыто, как бы винт посреди... он картошку моет и проганивает. А потом в валеру! Там...
– А валера это что?.. – слушал Антон.
– Валера-т? Ну, чан такой, аршин шесть впоперек, – и опять усмехнулся предисполком, и опять машинально стряхнул табачный нагар. – А потом вакум-аппарат... туда, конечно, серная кислота прибавляется...
– Для чего?
– Как для чего? – простодушно удивился вопросу предисполком. – Для производства!..
– А, – сказал Антон и как будто тоже усмехнулся. – Ну, серная кислота...
– Да вот, серная кислота... У меня вот до сих пор ожог от нее. Брызнуло как-то, чорт ее знает...
– И у меня вот тоже ожоги были на руках... только у меня не от серной! – вскользь заметил Антон.
– Так ведь это часто у нас чего-нибудь выходит! У меня вот братеня в этой самой валере замотало. Он полез чистить валеру-те, а там весла такие, картошку с водой мешают. Мастер спьяна пустил машину, ну братеня и начало хлестать! Как чиркнуло по ногам, он так и перкувырнулся... Его по голове тогда... Он опять первернулся, и опять его по голове. Обрубок заместо парня вытащили! – предисполкому становилось говорить гораздо легче, чем в начале. Он удивился и опять заглянул Антону в лицо.
Тот был широк в плечах, и всего его, угловатого, плотно охватывало зеленое сукно. Солнце падало на коленку ему, она была широка, со впадиной; чашка была ниже и сильно выдавалась вперед. Лицо Антоново было серо, точно всю жизнь в сумерках прожил.
– Много вас там работало? – спросил Антон, и, хоть был строг его вопрос, не было от него холодно.
– Да нет... около сотни что-нибудь. Да нет... и сотни не выйдет! На крахмальных ведь только по осени и работа, когда картошка. Да и как сказать, мужики ведь работают. Вот нас оттуда только трое и вышло!..
– Но ведь и другие заводы есть? – спросил Антон.
– Как же! – дернулся вперед предисполком. – Пеньковых есть два, льнопрядилка еще... Маслобоек вот четыре цельных!
– Лесопильный еще... – спокойно вставил Антон, снимая пылинку с гостева колена.
– Это какой лесопильный? – удивился предисполком.
– Да Егоровский-то!
– А! да ведь сгорел Егоровский-те!.. в позапрошлом году сгорел, – и виновато поиграл пальцами. – А вы что, бывали у нас раньше?
– Приходилось, – неопределенно отвечал Антон и отошел к окну. – Ты меня зови на ты, я не люблю... – прибавил он уже от окна.
Вечер уходил. Оранжевые полосы лениво ползли по вагону. В соседней теплушке пели, – в припевы, пламя на столе начинало дрожать: песня была громкая, задорная.
– Там что... Суския виднеется? – спросил вдруг Антон, показывая на белую, в меркнущих потоках солнца, церковь.
– Не-ет, это Бедряга! – поправил предисполком.
– Ну да, конечно! Суския же потом... – чуть заметно смутился Антон.
– Нет, сперва будет Рогозино, четыре версты... а потом уж Суския.
– Верно, верно... – и Антон, впервые за все время разговора, улыбнулся. Улыбка у него была какая-то губная: улыбались одни губы, глазам же не было никакого дела до губ, у них было свое занятие – глядеть.