Барракуда
Шрифт:
— Ну ладно, пока, — надулся Шкет. И фыркнул на прощанье в трубку. — Кариатида!
Наивный! Кто же возвращается в детство? Первая любовь — как первая муха: сначала умиляет, потом раздражает, под конец убить охота.
А через пару часов позвонил давший деру.
— Привет, малыш! С Новым годом! — голос веселый и бодрый, раскаяния — ни в одном глазу. Не совесть — эластичный чулок.
— Здравствуй.
— Крись, — отец слегка замялся, — как бы нам повидаться, а? Я подарок для тебя приготовил. Хотелось бы вручить. И поговорить, — добавил он после небольшой заминки.
— Ты меня
— Дочь, не глупи. Ты — взрослый человек, разумный. А я — твой отец. Мы — одного замеса. Уверен, ты меня поймешь, — браваду сменило напряжение.
Она отлично помнила, когда отец — на грани срыва — начинал вдруг говорить подчеркнуто спокойным тоном, рублеными фразами. От волнения или злости — черт его теперь разберет! Колебалась недолго — секунды. Если честно, без него тоска и скука. Мрак полный! Хоть подлец, да отец. А потому Кристина по нему тосковала, точно малолетка, и злилась на себя за эти никчемные сопли.
— Хорошо, давай встретимся.
— Сегодня тебе удобно? — обрадовался Дмитрий Алексеевич.
Кристина прикинула в уме: в шесть — за той пропажей, к этой можно и в пять. Часу на общение хватит за глаза. А хочет больше, пусть возвращается. Наобщаются вволю. В конце концов, она не поп, грехи отпускать не намерена. Никому, тем более отцу родному.
— Давай в пять, на Маяковке.
— Заметано, малыш! Предлагаю встретиться внизу, у эскалатора. Поднимемся вместе, попьем кофейку. Я знаю одно уютное местечко рядом.
— Давно?
— Что «давно»?
— Давно стал знатоком уютных мест?
— А вот эта история — не для телефона, — сухой ответ дал понять, что вперед батьки лезть не стоит.
— Ты один придешь?
— Разумеется. В пять, метро «Маяковская», внизу у эскалатора. Жду.
«Конец связи, — усмехнулась Кристина бубнящей гудками трубке. — Краток и точен. Ну прям — фельдмаршал, отдающий приказ». Да только ей приказывать — язык отсохнет. Она теперь сама приказы раздает.
Часы показывали три. Предаваться размышлениям времени не было. Душ — легкий перекус прошлогодним «Оливье» — шкаф с одеждой — зеркало — вешалка в прихожей — ключ.
— Ты куда? — на пороге, стряхивая с шубы снег, выросла Мария Павловна.
— К Ирке Васильевой за учебником. Не волнуйся, я скоро.
— А твой где?
— У нее, — ответ прозвучал уже из лифта, — Васильева просила на пару дней, — двери медленно сдвигались, огораживая от ненужного любопытства.
— Бу-бу-бу, — понеслось с порога, но прилежная студентка уже катилась в обшарпанной коробке на первый этаж.
Оказывается, она скучала по отцу гораздо сильнее, чем думала. «Подлец, предатель, трус, дурак старый! — настраивалась на враждебность Кристина, приближаясь к застывшей у эскалатора долговязой фигуре. — Не нагулялся! В сорок с хвостом вдруг вспомнил, что мужик, и побежал за первой же юбкой. Поскакал козлом в чужой дом, прыгнул в чужую койку. Ненавижу!»
Но ненависти не было. Враждебные мысли не будоражили, не возмущали. Праведный гнев, скорее, оборонялся от нахлынувшей внезапно жалости, чем вызывал злость. Подходя к отцу, который баловал
— Привет.
— Привет, Крысенок! — Дмитрий Алексеевич обхватил дочь левой рукой и чмокнул в щеку. В правой он держал большой, набитый чем-то мягким, полиэтиленовый синий пакет, сверху заклеенный скотчем. — С Новым годом! Спасибо, что пришла.
— Не за что. Куда пойдем? У меня мало времени, через час я должна освободиться.
— Час — это много, — улыбнулся отец, снимая с плеча руку. — Жизнь коротка, а час, бывает, длится вечность, — заметил он и потянул Кристину к скользящим вверх ребристым ступенькам. — Пойдем, разрежем наш час на минутки и насладимся каждой.
В маленьком кафе вкусно пахло. В углу серебрилась мишурой елка, с потолка свисали разноцветные бумажные гирлянды, окна заляпали самодельные резные снежинки. В общем, довольно мило. К столику подплыла остроносая, похожая на птичку, официантка и, поклевав носиком блокнот, приняла заказ.
— Куришь? — спросил отец, доставая «Космос».
— Курю! — с вызовом ответила дочь.
— Спрячь колючки, малыш, — Дмитрий Алексеевич открыл пачку и, щелкнув пальцем по картонному донышку, протянул через стол. — Я часто представлял, как ты станешь взрослой, и мы на равных будем вести задушевные беседы. Не поверишь, в моих мечтах ты почему-то всегда была с сигаретой.
«Домечтался!» — молча усмехнулась взрослая дочка и вытащила из сумки «More».
— Спасибо, я предпочитаю свои.
Окалин одобрительно кивнул и щелкнул зажигалкой.
— Молодец! В этой жизни всегда лучше пользоваться своим и рассчитывать на собственные силы.
— А ты сейчас своим пользуешься? — не сдержалась она.
По лицу отца пробежала тень.
— Я…
У столика выткалась «птичка» в кружевном белом фартучке и сунула паре носов два бокала с красным вином, кофе, кусок торта на белой тарелке. Окалины молча дымили, и каждый ждал от другого слова, жеста, наконец, упрека, с которого можно бы начать разговор. «Как она быстро выросла, — думал отец. — Красивая, независимая, упрямая. Маленький Крысенок — большой гвоздь в моем сердце. Видно, до могилы не избавлюсь от чувства вины перед ней». «Выглядит неплохо, — нехотя признала дочь. — Ухожен, брюки стрелкой. А виски совсем седые. Разве можно поседеть за неделю? Интересно, сколько лет его любовнице?»
— С Новым годом, малыш! — поднял бокал Дмитрий Алексеевич. — С новым…
— Ненавижу банальности, — подхватила «малыш», — но в этой ситуации тост «с новым счастьем» — как раз для тебя, папа.
В наступившей тишине на все лады забубнили чужие голоса, зазвякала посуда, кто-то игриво смеялся.
— Спасибо, — Дмитрий Алексеевич слегка наклонился вперед, глядя дочери в глаза. — А банальностей стыдиться не стоит, они, как правило, выражают истину. Остерегайся, Крысенок, цветистых фраз, которые скрывают суть. Бойся, малыш, краснобаев. Оригиналы в речах частенько оказываются душевными импотентами.