Барракуда
Шрифт:
– Как он сказал? Ищет младший Станнингтон?
После душа Ванесса очнулась и, окутанная мягким кимоно, уселась перед трехстворчатым зеркалом. Рассматривая свое многократное отражение, она еще раз прослушала воззвание Барашко и позвонила в бистро.
– Можете приехать, но люди, которых я лично не знаю, при входе в дом отдают свой паспорт портье. Иначе я не принимаю никого, – предупредила она этого типа, а Полю велела следить за каждым его шагом.
Я стала суетиться, чтобы она меня не выпроводила. Принесла тазик из старого голландского фаянса, который служил
– Вот и я, милостивая госпожа!
В комнату вкатился мужичонка неопределенного возраста с гривой седых волос. Я бы такого в разведку не взяла. Ванесса жестом предложила ему сесть, мужичонка примостился на краю пуфика и на отчаянно скверном немецком заявил, что он знает только «аллемань», а лучше всего – польский.
– Мистер Станнингтон в Калифорнии, – ответила Ванесса школярским немецким. – Кто прислал вас ко мне?
– Никто. Я нашел ваш адрес в телефонной книге.
Похоже, тип совершенно не ориентировался в семейных отношениях Станнингтонов. В принципе он рассчитывал на разговор с хозяином дома, но согласен поговорить и с мадам, только тет-а-тет.
Склонившись над ступней Ванессы, я невозмутимо орудовала пилочкой.
– Она не в счет, это глухонемая. Так я вас слушаю…
Ванесса с наигранной рассеянностью крутила медальон. Очаровательная вещица была с секретом – в золотом футляре запрятан пульт дистанционного управления. Если нажать его определенным образом, включатся сигналы тревоги на пульте в ближайшем участке. Кроме электроники под рукой у Ванессы имелся заряженный пистолет – лежал в приоткрытом ящике туалетного столика.
Тип вытащил объявление, вырезанное из какой-то польской газеты, и снова стал изливаться на своем кошмарном немецком, то и дело вставляя польские обороты.
Неплохое испытание в моей карьере глухонемой.
– Ядвига Суражинская жива, хотя в ее родных краях царит уверенность, что она погибла вместе с матерью. Я ответил на объявление, помещенное в прессе. Тогда меня пригласил к себе известный варшавский адвокат Оскерко, стал расспрашивать подробности и немедленно отправил самолетом в Париж. Здесь меня ждал мистер Этер Станнингтон. Однако поскольку я убедился, что это человек молодой, финансово несамостоятельный, то я не стал давать ему нужные сведения, а…
– Довольно. Сколько?
– Станнингтон-младший готов был заплатить десять тысяч, но я думаю…
– Меня не интересует, что ты думаешь. Ты вернешься туда, откуда приехал, будешь молчать и слушаться только меня. И не смей тянуть деньги с той женщины или с кого-нибудь другого, не то пожалеешь! Не успеешь их потратить. Я тебя предупредила! А от меня ты получишь две тысячи долларов сейчас и по двести долларов в месяц в течение года. В руки – только обратный билет. Я тебя найду, если ты мне понадобишься.
– Это разбой! Я отказываюсь!
– Мне вызвать полицию?
Она нажала кнопку звонка, в дверях вырос Поль, загородил проход.
– Если до завтрашнего утра я не вернусь в свой пансионат,
Он уже понял, что сам себя перехитрил, рассчитывая слупить здесь побольше.
– Завтра ты будешь в поезде на Варшаву, потому, что не так уж ты мне и нужен, чтобы тратиться на самолет. И пусть расстояние тебя не обманывает, тебе ничего не поможет, если нарушишь наш уговор. – Ванесса перехватила инициативу и теперь диктовала условия.
Потом она позвонила Клапарону.
– Филипп, мне немедленно нужна ваша помощь и кто-нибудь со знанием польского языка. Я жду!
Старый варшавский стервятник окончательно одурел, когда эта парочка взялась за него. Увы, троица заперлась в ампирном кабинетике Ванессы. Подслушать тоже не удалось, потому что у дверей дежурил Поль. Но насколько я знаю свою шефиню, она наверняка выдрала из Барашко письменное признание в попытке совершить уголовно наказуемое деяние.
Тем же вечером Клапарон доставил Винцентия Барашко на вокзал и впихнул в варшавский поезд. Мошенник, естественно, согласился на условия Ванессы. Они, кстати, были не так уж и плохи, если учесть, что альтернативу составляло обвинение в попытке шантажа.
Напрасно Этер искал человека, который смылся из пансионата и растворился в Париже, словно никогда не существовал. А я молчала.
Надо мной висела мрачная тень Станнингтона, и открыть Этеру участие Ванессы в исчезновении Барашко было бы самоубийством. Разумеется, и старый аллигатор не узнал от меня, что Ванесса перекупила авантюриста, которого варшавский адвокат выискал по просьбе Этера.
Это событие, да еще и возвращение молодого Оскерко домой ускорили и отъезд Этера в Польшу. Я не осмелилась сорваться и удрать – слишком крепким был пока поводок, на котором меня держали. Я ненавидела старого крокодила, ненавидела Ванессу и все сильнее боялась.
Вскоре после отъезда Этера, через одиннадцать месяцев после смерти сына Ванессы, погиб доктор Орлано Хэррокс. Его застрелили средь бела дня в собственном кабинете, в одном из очаровательных павильонов его клиники, тонущей в цветах.
Огромными буквами кричали об этом убийстве американские газеты, которые на улицу Ватто доставляли вместе с французской прессой, молоком и круассанами.
Каждое утро я приносила газеты в комнату с камином, где Ванесса любила проводить дни. Вечером я убирала те же газеты, чаще всего не тронутые. Теперь шефиня читала все, отслеживая, что пишут об убийстве Хэррокса.
А газеты сыпали сенсациями.
Клинику Хэррокса называли банком спермы и человеческим инкубатором. Заметка из бульварной газетенки привела Ванессу с бешенство. В заметке было сказано:
В результате рабочего брака в инкубаторе кроме великолепных экземпляров Альф рождались также и Ипсилоны, неполноценные особи. Одного из них, сына известного промышленника, лечили в бостонской клинике.
Кровь отхлынула от лица Ванессы, она отбросила газету, как ядовитый плющ, и схватилась за телефон.