Барбаросса
Шрифт:
Воронин удивлялся:
– За что так достается станице Вешенской?
– Как не понять? Популярность Шолохова исключительная, лишиться его сейчас – нанести рану всем нам, а заодно и порадовать Геббельса… Вот и сыпят осколочными! Я недавно видел Михаила Александровича, – сказал Чуянов, – он в ужасном состоянии и, подобно многим казакам, отказывается понимать, как это случилось, что немецкие танки уже вылезают к тихому Дону.
– Я тоже не понимаю, – сознался Воронин. – Черт его задери – этот Барвенковский выступ! С него-то все и началось. Как говорится,
В это время у нас в стране с доставкой горючего все было более или менее в порядке, не хватало только высокооктановых сортов авиационного бензина (его поставляли нам союзники с караванами – через Мурманск). Москва постоянно требовала от Астрахани и Сталинграда энергичнее перекачивать в верховья Камы запасы жидкого топлива – судами «Волготанкер» или нефтеналивными баржами. С трудом, но справлялись! Сама цифра вывоза невольно ужасала – десять миллионов тонн, в первую очередь следовало спасать высокосортные нефтепродукты (бензин и лигроин). В низовьях Волги уже не знали, куда сливать запасы нефти, поступающие из Баку в немыслимых количествах. Емкостей для хранения не было.
Алексей Семенович срочно вылетел в Астрахань, где увидел гигантские нефтяные озера в искусственных ямах. «Немецко-фашистская авиаразведка, – писал он в дневнике, – непрерывно ищет эти склады… подняли на ноги всех пожарников. Всякое может быть – и бомба, и удар молнии в земляной склад, а тогда катастрофа неминуема». Чуянова порадовало скорое создание многопролетного моста через Волгу под Астраханью – мост позволял «протолкнуть» длиннейшие эшелоны, застрявшие на путях Кавказа.
Домой возвращался на попутном истребителе, который все время забирал в полете правее, в калмыцкие степи, чтобы не напороться на немцев; подлетая к сталинградской Бекетовке, издали видели шапки зенитных разрывов – это девушки-зенитчицы отстаивали от пиратов Рихтгофена элеватор, мясобойни и здание Сталгрэса.
Алексей Семенович выискивал скрытые резервы города.
– А что делают наши трамвайщики? – однажды спросил он.
– Как что? Людей возят. На работу и обратно.
– Бездельники! У них там свое депо, свои мастерские и старые рабочие кадры. Пусть наладят производство гранат…
Над столом Чуянова – плакат: «Все для фронта, все для победы!» Кирпичные заводы Сталинграда уже выдавали взрывчатку – динамон марки «О». Чуянов вспомнил, что в вагонном депо задержали сдачу бронепоезда фронту: не хватало спирта, нужного для обработки металла. На звонок в депо дежурная ответила, что инженера Головченко теперь у них нет:
– Под статью подвели. Наверное, давно ходанули.
– Головченко? – оторопел Чуянов. – Под статью? За что?
– Не знаем. Дело тут темное, а мы люди маленькие…
Воронин сообщил из НКВД, что тюрьма уже переполнена:
– Провели облавы по вокзалам и пристаням, в очередях. Взяли всех, кто без документов. Спекулянтов, дезертиров, хапуг, жуликов, паникеров. В донских станицах каждую ночь ловят диверсантов. Посылаю туда истребительный батальон.
– Стоп! Сначала доложи – что там с Головченко?
– Отцепил,
– Спирт-то он пил?
– Нет. Все трезвые.
– Живой?
– Не знаю.
– Приостановить действие приговора…
– Постой! Он же ведь сам во всем сознался.
– К вам только попади, так сразу сознаешься, что это я велосипед изобрел… А я знаю Головченко, это честнейший человек, трудяга. Не спорю, что увел спирт. Просто он напоролся на нашу бюрократию. Дело в депо стояло, а под боком торчала на путях и эта цистерна со спиртом. Вот и пошел на преступление. Но ради дела общей победы… Головченко я не отдам! Буду жаловаться.
– Семеныч, да кому жаловаться-то?
– Лично товарищу Сталину. Если ты, начальник областного НКВД, однажды отыскал целый эшелон с пушками, то почему бы другому эшелону не потерять одну цистерну со спиртом? Понял? Или не дошло?
Воронин, уходя, оставил ему вражескую листовку. «Сталинградские дамочки, готовьте свои ямочки» – так и было написано.
– Во, заразы, – ругался Чуянов. – Хоть бы постыдились. И где они поэтов находят… однако все в рифму.
Чуянов, весь в запарке, уже издерганный, позвонил в Воронеж – секретарю тамошнего обкома партии Тищенко:
– Владимир Осипыч, как там справляешься?
– А… никак! – донеслось из Воронежа. – У меня в городе уже двадцать два госпиталя. Эвакуированные. С детишками. С мешками. Голодные. На вокзалах – стон стоит. По улицам гонят колхозные стада. Коровы ревут, их не успеваем выдаивать. Элеваторы забиты зерном. Молоть уже некогда. Зерно самовозгорается. А тушить – вода. Значит, зерно сгниет. В холодильниках всего навалом. Начиная со шпика и кончая банками с камчатскими крабами. Вывозить? Так нет транспорта. А есть транспорт, так нет бензина. Лимит, братец, лимит! Мне кричат из Москвы: «Вывози, такой-сякой-немазаный…» А как?
Чуянов выслушал коллегу, посочувствовал, ответил:
– Только не гони беженцев ко мне – Сталинград не резиновый. Со скотом тоже не знаю, как быть… Бомбят?
– Не очень. Уже привыкли.
– Ну, жди! Ты ближе. Западнее… Пока!
Только отговорил с Воронежем, звонок из Астрахани:
– Семеныч, это я – Голышев… Нас тут бомбами разнесли к чертям собачьим. В городе пожары. Деревяшки горят. Два часа без передыху садили по переправам. Водопровод не действует. Сидим без света. Но нефтехранилища уцелели… Мы тут сами диву даёмся: как немцы в самолетах сверху их не заметили?
Никак было не дозвониться в местный штаб ПВО, пришлось связаться с генералом Герасименко, начальником военного округа:
– Василий Филиппович, слышал ли? Астрахань уже разбомбили. Я на днях летел оттуда, так с высоты видел нефтяные ямы – они сверху как зеркала. Понимаю. Одеялом не закроешь. Но ты подумай сам: нужны ли над нефтехранилищами аэростаты? Что? Отпугивать врага? А может, наоборот, они привлекают? Эти «колбасы» и у нас в Сталинграде точно показывают немцам, где мы храним все свое горючее… Ладно. Ты зайди ко мне.