Банда 7
Шрифт:
— Пусть, — пожал плечами Пафнутьев. — Тем более что и отпускать уже скоро, нет у нас против него обвинений.
— Как нет?!
— Ну фотографировал девочек, общался с ними в меру сил и собственной обаятельности. Они просились с ним в город. Он не отказывал, знакомил с Пияшевым. А дальше они сами решали свою судьбу. За это не сажают, не судят, за это можно только упрекнуть, пальчиком по столу постучать, и не более того. Можно еще бровки свои правоохранительные нахмурить, посмотреть этак строго... Но опять же это все.
— А трупы?! — закричал Худолей.
— А что трупы?.. Лежат. Ждут своего часа.
— Значит,
— А почему нет? — пожал плечами Пафнутьев. — У них все, как у живых. Молчат вот только, не дано им слово произнести. А ждать могут долго.
— Родным сообщил?
— Уже приехали.
— Они ведь захотят их забрать?
— Обещали подождать маленько.
— Паша, а зачем они тебе?
— Не знаю, — Пафнутьев недоуменно пожал плечами. — Сам не знаю. Не хочется отдавать, и все тут.
— Думаешь, какие-то следы на них остались?
— Чего не бывает...
— Темнишь, Паша! — сказал Худолей.
— Как говорят картежники, что-то корячится в голове... Не могу врубиться. Только есть вот ощущение, что не надо бы с этими трупами так быстро расставаться. Что-то в них еще есть.
— Вроде уж так осмотрели...
— Тут дело не в нашей внимательности. Тут дело в чем-то другом.
— В чем, Паша?!
— Говорю же — не знаю! — уже с раздражением ответил Пафнутьев. — Не знаю. Но чую — ответ где-то рядом, вот тут передо мною, на столе лежит. Да! — воскликнул Пафнутьев и вынул из кармана пачку фотографий. — Сысцову показывал.
— И как? Не дрогнул?
— Устоял. Похоже, с трудом, но устоял. Старая закалка. Голыми руками не возьмешь. Посмотри эти снимки повнимательнее — на них сысцовские пальчики. Ради этих отпечатков и ездил к нему. Все остальное — пустое.
— Это ты, Паша, правильно поступил. Как настоящий профессионал. Я тоже всегда так стараюсь поступать. На тебя глядючи.
— У тебя ведь есть неопознанные отпечатки? Ты их сопоставляй. Каждые новые отпечатки сопоставляй с пальчиками всех наших героев, и живых и мертвых. Со всеми без исключения. Величковский, Пияшев, Сысцов, Пахомова, девочки, которые в морге лежат... Да, ведь одна из них беременная была... Как бы ребенка не выбросили после вскрытия, — Пафнутьев потянулся к телефону. — А то потом будут говорить — да был ли мальчик-то, мальчик-то был?
— Паша! — удивился Худолей. — Какой мальчик? Там плод трехмесячный... Тебе-то он на кой?
— Мало ли... Как говорил мой дед, Иван Федорович, в хозяйстве даже ржавый гвоздь пригодится. Понимаешь, тогда с гвоздями тяжело было, напряженка. С мылом, кстати, тоже... И со спичками... А ты говоришь: плод! — Пафнутьев посмотрел на Худолея совершенно счастливыми глазами и поднял телефонную трубку.
— Тебя озарило, Паша?
— Да, Худолей, да!
— Поделись!
— Чуть попозже... Алло! Это морг? Пафнутьев беспокоит, если вы не возражаете... Очень хорошо. Скажите, пожалуйста... Как бы это поприличней выразиться... Прошлый раз, когда мы с вами встречались, вы сказали, что одна из ваших клиенток... Женщина... Да! Что она слегка беременна... Да, я помню, сие есть тайна великая и непознаваемая. Вопрос вот какой... Ребеночек цел? Вы его не выбросили случайно? Понял. Виноват. Заверяю вас, что подобное больше никогда не повторится. Простите великодушно. Да... Да...
— Знаешь, Паша, я ведь догадался, зачем он тебе понадобился, — сказал Худолей.
— Конечно! — воскликнул Пафнутьев. — А для чего же еще! Тут и думать не надо. Значит, так... Насчет отпечатков мы договорились? — Пафнутьев сдвинул на край стола конверт со снимками.
— Там же остались и мои отпечатки, и твои...
— Не надо! — перебил Пафнутьев. — Перед визитом к Сысцову я все снимки протер. Теперь на глянцевой поверхности фоток отпечатки только Сысцова. И никого больше. Ты ведь уже сегодня сможешь что-то внятное произнести, да? Вопрос один — не сталкивались ли мы с его отпечатками раньше? Разумеется, в пределах этого уголовного дела.
— Паша... Сысцов... Он что, засветился?
— Пока нет. Но меня насторожил разговор с прокурором. Если Сысцов был чист до сих пор, то теперь я знаю, что есть некие обстоятельства, в которых он может засветиться. Сысцов без причины колоться не станет. Не та птица. И в должники к Шевелеву зря не полезет. Я вижу во всем этом месиве только один выход.
— Какой?
— Халандовский.
— Паша! — потрясенно воскликнул Худолей. — Какой ты все-таки умный! Общаясь с тобой, я так много познаю, мне так многое в мире становится ясным! Если бы судьба не была ко мне столь благосклонной, то жизнь моя превратилась бы...
Набрав номер Халандовского, Пафнутьев махнул рукой, призывая Худолея к тишине. И тот послушно замолк, будто и не произносил слов высоких и восторженных.
— Здравствуй, Аркаша, — смиренно произнес Пафнутьев.
— Давно жду твоего звонка. А ты все не звонишь и не звонишь... Я уж не знал, что и думать. Ну, вот скажи мне сам — как понимать твое молчание?
— Мы стыдно, Аркаша.
— Это хорошо. Стыд просветляет душу. Выстраивает мысли в благостном направлении. Заставляет вспомнить о брошенных, забытых друзьях, которые, может быть, ночами не спят, переживают, надеются хоть словечко услышать...
— Ты его услышишь.
— Из твоих уст? — Голос Халандовского предательски дрогнул. — Из твоих собственных уст, Паша?!
— Нам с собой захватить что-нибудь?
— Обижаешь, Паша. Скажи, за что?
— Мы едем. С Худолеем.
— А разве ты не из машины звонишь? Тогда поторопитесь. А то водка нагреется, мясо остынет, меня охватит беспокойство, и я могу что-нибудь с собой сделать, — Халандовский быстро положил трубку, отрезая Пафнутьеву путь к отступлению.
Но Пафнутьев снова набрал номер.
— Шаланда тоже просится.
— Не вздумайте появиться без Шаланды! — И Халандовский опять положил трубку.
Пафнутьев тут же набрал номер Шаланды.
— Жора, я только что сказал Халандовскому, что ты напрашиваешься к нему в гости в расчете на угощение.
— Я напрашиваюсь?! — взревел Шаланда. — Да я сам могу твоего Халандовского угостить! Догнать и еще раз угостить!
— Он мне поверил.
— Так, — прорычал Шаланда, и Пафнутьев представил себе, каким гневом в эти секунды наливается начальник милиции.