Чтение онлайн

Праздник Холи придет завтра, и пусть в жизни было и будет много трудностей, но завтрашний день он, Ракиш, должен встретить, как все индийцы: в торжественном состоянии духа, в хорошем настроении, не с пустым желудком, а главное — в чистой рубашке, которая, по древнему обычаю, будет тут же залита краской — из бутылочек-брызгалок, из лопающихся бумажных пакетиков. Это будет веселый и радостный праздник. В этот день — и это знали все — даже самые почтенные господа будут ходить выпачканными краской.

Потом наступит вечер, и вся Индия начнет отмываться, стирать краску

с лица и рук, отмывать и сушить одежды — благо делать это легко, ведь все краски водяные. Они легко растворяются и смываются.

А на следующий день люди вновь примутся за работу. Но все это будет завтра, а сегодня Ракишу необходимо было заработать к празднику по крайней мере две-три рупии, чтобы купить полдюжины бананов и накормить завтра праздничным завтраком и себя и старика Мохэна. Одну рупию он уже набрал и теперь к вечеру старался добрать остальное.

Поэтому он так стремительно бросился к почтенным белым господам. Он только никак не мог взять в толк, как их могли пропустить мимо и Амита, и Аран, и другие ребятишки: никто из них не бежал за ними и не приставал к ним.

Еще несколько шагов, и приличный господин со своей дамой вошли в его, Ракиша Шармы, владения, и теперь бизнес с ними мог делать только он, Ракиш.

Мальчишка подбежал к почтенному господину и протянул ему газету «Патриот»:

— Ну, прощу вас, купите газету, всего несколько пайс, купите, господин.

Почтенный господин шел не оглядываясь, а Ракиш продолжал семенить рядом с ним, настойчиво протягивая и протягивая ему газету.

Ракиш знал, что по законам улицы здесь ему никто не может помешать.

Здесь были его владения — маленькая асфальтовая площадка, там, где начинались ряды Тибетского базара, всего несколько квадратных метров, но они принадлежали только ему и сюда не вступал никто: все знали, что здесь торгует газетами семилетний Ракиш Шарма, друг старого Мохэна.

Рядом с ним, начиная от угла рынка до старого баньянового дерева, под которым отдыхали рикши и таксисты — выходцы из Пенджаба — в своих разноцветных чалмах, начинались владения пятилетней Амиты Мехта, а дальше промышляла старшая из них, двенадцатилетняя Каран Даду с полуторалетним братишкой на руках. Это все, кого знал в этих краях Ракиш. Но он знал также и то, что по всей улице Джанпатх, и далее, на площади Киннаут, и, как говорили, около всех отелей и магазинов, в аэропорту, на широких и длинных улицах Нового Дели, в толчее узких улиц старого города сотни таких же, как он, малышей, — каждый в своих владениях подрабатывал кто чем мог.

Они продавали газеты, которыми их снабжали старшие, помогали перетаскивать багаж, торговали цветами, чистили обувь, протирали на перекрестках, чуть ли не на ходу, у автомашин их ветровые стекла…

И все они свято соблюдали правила своего бизнеса: никогда не вступать во владения соседа и не мешать ему, как бы туго ни приходилось самому. Правда, иногда бывало так, что дело завязывалось на одном конце улицы, а заканчивалось на другом.

Это случалось тогда, когда прохожий проявлял нерешительность.

Шарма всегда это чувствовал по смущенному взгляду, по тому,

как он втягивал голову в плечи и норовил побыстрее пройти мимо. Все это означало одно: что сердце прохожего дрогнуло от жалости и теперь надо лишь чуть-чуть нажать, повторить еще и еще раз и на английском и на хинди, что пусть господин купит номер «Патриота» и спасет тебя, — и ужин в кармане.

Но чтобы сказать все это, требовалось пробежать за господином или госпожой немалое количество шагов, и при этом Шарма порой попадал во владения соседей, но они молчали.

Они понимали, что Шарма делает свой бизнес и что ему просто не хватило собственных владений, чтобы уговорить прохожего.

Не раз и не два Шарма видел, как в его владениях вдруг появлялся какой-нибудь мальчишка с той стороны Джанпатха, бегущий рядом с прохожим и настойчиво предлагающий ему какую-то вещицу.

Шарма смотрел в его горящие мольбой глаза, на его семенящие шаги, отчаянно жестикулирующие руки, и хотя владение было его, но ему так хотелось, чтобы мальчишке удался его бизнес, — ведь не шутки ради он пробежал за прохожим почти всю улицу. Самое же главное было в том, чтобы начать бизнес в своих владениях, а дальше уж как повернется дело.

С Амитой у них был союз. Малышка Амита была необычайно удачливой.

Совсем крохотная, в сером дырявом платьице, с нечесанной пышной копной волос, огромными печальными глазами и вечно протянутой рукой, в которой трепетала очередная газета, она вызывала всеобщее сострадание, особенно в поздние, вечерние часы. У нее часто покупали газеты или просто клали ей в ладонь монеты, и она радостно бежала к стене дома, где в темноте с пачкой газет сидел ее отец Сареш Мехта.

Он был еще не стар, но выглядел глубоким стариком. Тощий, с бурой морщинистой кожей, с седыми волосами, Мехта сидел на асфальте, вытянув вперед истощенную болезнью несгибающуюся ногу, а рядом с ним валялись две толстые палки, при помощи которых он добирался сюда от своего жилища.

Мехта клал монеты в карман белой грязной рубахи и выдавал Амите новую газету.

Амита промышляла рядом с площадкой Ракиша, и, если прохожий жалел ее, подавал ей, она тут же ковыляла к Ракишу и указывала на уходившего господина пальцем. Ракиш сразу же понимал, что в темноту уходит человек с добрым сердцем и ему ничего не стоит бросить еще несколько пайс ему, Ракишу.

Ракиш бросался следом и просил: «Господин, хороший мой господин, купите газету, это всего несколько пайс, помогите мне».

И правда господин лез в карман, и вот они, пайсы, уже зажаты в кулаке, молодец Амита!

К ночи, когда иссякал поток прохожих, все люди улицы — большие и маленькие — уходили с Джанпатха и скрывались за сараи Тибетского базара. Там находились их жилища: самодельные палатки, матерчатые навесы или просто клочки холстины, брошенные на землю. Здесь они спали, ели, обменивались своими новостями.

Ракиш появился на Джанпатхе два года назад, когда ему еще не было и пяти. Он бежал сюда из Старого Дели, из этой человеческой толчеи, где людей было, наверное, больше, чем песка перед зданием Красного Форта.